Донъ-Жуанъ, впрочемъ, вовсе не носитъ печати пресыщенія; герой поэмы -- совершенно здоровый юноша, сохраняющій свою веселость среди всѣхъ приключеній. Донъ-Жуанъ не принадлежитъ, подобно Чайльдь-Гарольду, къ твореніямъ Байрона, проникнутымъ міровою скорбью, да и вообще относится не къ литературѣ міровой скорби и пресыщенія, а къ области сатиры и юмора, что уже достаточно удостовѣряется внѣшнею, причудливою формой, изобилующею уклоненіями въ сторону и отступленіями, играющею необычными риѳмами. Правда, что въ тѣхъ произведеніяхъ, гдѣ отразилось вліяніе Донъ-Жуана, пресыщеніе сдѣлалось хроническимъ. Такъ, наприм., Евгеній Онѣгинъ Пушкина представляетъ смѣсь Чайльдъ-Гарольда и Донъ-Жуана; это пресыщенный герой славянства, которому пѣна европейской цивилизаціи отуманила голову и который кокетничаетъ своимъ похмѣльемъ.
Помимо Донъ-Жуана, представителей міровой скорби и пресыщенія хотѣли видѣть и въ герояхъ Байроновскихъ Разсказовъ. Эти гяуры и пираты имѣютъ, безъ сомнѣнія, мрачный характеръ, но ихъ выдѣляетъ изъ толпы не манія пресыщенія; въ нихъ есть нѣчто дико-страстное; угрюмая энергія жизни, исполненной приключеній, выражается въ ихъ чертахъ, въ ихъ чувствахъ и дѣйствіяхъ. Сердце ихъ рано ожесточилось, какъ у Корсара, но лишь затѣмъ, чтобъ мгновенный, какъ молнія, взрывъ страсти произвелъ тѣмъ сильнѣйшее впечатлѣніе. Или же это таинственныя личности, какъ Лара, многія черты котораго несомнѣнно напоминаютъ Чайльдъ Гарольда:
Суровый рокъ скитальца измѣнилъ:
Онъ не былъ тѣмъ, чѣмъ нѣкогда онъ былъ!
Все говоритъ въ немъ о страстяхъ минувшихъ,
Кипѣвшихъ въ немъ, теперь давно уснувшихъ.
Въ его душѣ воздвигла гордость храмъ;
Глухой къ мольбѣ и льстивымъ похваламъ,
Онъ могъ читать, безстрастіемъ прикрытый,
Въ чужой душѣ, какъ въ книгѣ незакрытой.