Второй мотивъ, проходящій чрезъ всѣ произведенія Байрона и нерѣдко опредѣляющій ихъ очарованіе, тоже положительнаго свойства; это энтузіазмъ къ красотамъ природы. Когда лира поэта извлекаетъ эти звуки, она всегда бываетъ гармонически настроена, и мелодическій потокъ мыслей и ощущеній стремится намъ на встрѣчу. Въ преисполненномъ чувства живописаніи природы Байронъ неподражаемъ; его фантазія населена множествомъ впечатлѣній; онъ объѣхалъ Испанію, Италію, Грецію, берега Средиземнаго моря и воспринялъ ихъ картины своимъ живымъ воображеніемъ; но нигдѣ не является онъ простымъ пейзажистомъ, нигдѣ не впадаетъ онъ въ тотъ ландшафтъ, который не допускается поэзіей; во всѣхъ этихъ картинахъ отражается его собственная великая душа.
Само собою разумѣется, что критики, отказывающіе Байрону въ имени истиннаго художника, тотчасъ готовы превратить въ недостатки эти преимущества Байроновскихъ твореній. "Описаніе,-- говоритъ Гервинусъ,-- этотъ ландшафтъ въ поэзіи, отвергнутый инстинктомъ древнихъ, практикой великихъ драматическихъ поэтовъ Англіи и Германія, критикою Лессинга, было лучшею стороной поэзіи Байрона; онъ самъ называлъ его своимъ forte. Оно часто доходитъ, на подобіе жанровой живописи, до подробнѣйшаго списыванія переданныхъ чрезъ преданіе разсказовъ; при сюжетахъ, возбуждающихъ ужасъ, анатомическая точность изображенія часто становятся омерзительною".
Это порицаніе совершенно безосновательно, и ссылка на Лессинговскаго Лаокоона, которая въ иномъ случаѣ могла бы имѣть большой вѣсъ, рѣшительно неумѣстна. Лессингъ вовсе не предалъ осужденію поэтическаго описанія, онъ только поставилъ на видъ, чѣмъ картина поэта должна отличаться отъ полотна живописца; онъ явился противникомъ тогдашней описательной поэзіи Галлеровъ или Клейстовъ, хотѣвшихъ вызвать въ фантазіи картину перечнемъ отдѣльныхъ признаковъ предметовъ, безжизненнымъ и пространнымъ имъ размѣщеніемъ. Байронъ не только не причастенъ грѣху этихъ описательныхъ поэтовъ, но онъ можетъ, напротивъ того, служить образцомъ установленныхъ Лессингомъ правилъ описанія; больше того -- примѣръ Байрона можетъ содѣйствовать расширенію и углубленію этихъ правилъ по отношенію къ вѣянію поэтическаго настроенія, еще недостаточно подчеркнутому Лессингомъ. Конечно, удобнѣе не выслушавъ поэтовъ, осуждать ихъ по параграфамъ принятыхъ эстетическихъ правилъ, чѣмъ дать имъ слово самимъ, и толковать эти параграфы, какъ того требуетъ отчасти собственный ихъ первоначальный смыслъ, отчасти время, развивающееся при посредствѣ великихъ образцовъ.
Первая поэма Байрона -- Чайльдъ-Гарольдъ -- была, въ сущности, описательнымъ произведеніемъ; но если мы сравнимъ ее съ Временами іода Томсона, съ Весною Клейста, съ Альпами Галлера, мы тотчасъ же увидимъ значительную разницу не только въ степени, но и въ характерѣ описанія. Эти сухія описательныя поэмы относятся къ лирически одухотворенному произведенію, какъ чисто выполненныя ботаническія таблицы къ проникнутому чувствомъ ландшафту. Какъ бы ни были справедливы возраженія противъ пресыщенія героя, его опредѣленная индивидуальность, при всей той болѣзненности, какую придаютъ ей тусклыя краски рефлексіи, все же не позволяетъ душѣ воспринимающаго впечатлѣнія поэта или его представителя явиться пустымъ листомъ, на которомъ внѣшніе предметы отпечатываются внѣшнимъ образомъ. Къ этому внутреннему усвоенію впечатлѣній, которому способствуетъ мрачный колоритъ, Изливающійся изъ души поэта на картины природы, слѣдуетъ присовокупить и историческія перспективы; эти перспективы точно также никогда не расписываются въ антикварныхъ деталяхъ, но всегда погружены въ глубокій потокъ энтузіазма, исходящаго изъ сердца, которое глубоко сочувствуетъ свободѣ народовъ. Къ этому присоединяется грусть, вызываемая непрочностью земной славы и земпаго блеска,-- грусть, властно потрясающая насъ въ изображеніяхъ Аѳинъ, Рима и Венеціи. Поэтому мы никогда не наталкиваемся въ Гарольдѣ на мертвенныя описанія, которыя можно было бы принять за мертвенный отпрыскъ эпической поэзіи; мы видимъ всюду жизненныя лирическія картины. Сюжетъ, избранный поэтомъ, представлялъ, дѣйствительно, ту опасность, что, при менѣе удачной обработкѣ, могъ явиться стихотворнымъ путеводителемъ, но поэтъ коснулся его духовныхъ Сторонъ и наэлектризовалъ его своимъ Геніемъ.
Какой-нибудь Клейстъ или Томсонъ посѣтилъ бы съ нами, наприм., развалины Эллады рука объ руку съ Фальмерайеромъ или Велькеромъ; онъ тщательно возсоздалъ бы въ нашей фантазіи каждый храмъ съ его колоннадами и архитравами, совершенно какъ архитекторъ, составляющій чертежъ какой-либо постройки; намъ не позволили бы обойти вниманіемъ ни завитковъ и волютъ іоническихъ колоннъ, ни мощныхъ капителей дорическихъ, и, съ высоты какого-нибудь холма, усѣяннаго развалинами, намъ представили бы назидательно и основательно обзоръ всей чудной страны, прибѣгнувъ для этого къ перечисленію всѣхъ интересныхъ пунктовъ, по которымъ скользитъ взоръ. Вотъ та описательная поэзія, которую Лессингъ предалъ осужденію -- за то, что она старается достигать своихъ эффектовъ средствами, употребляемыми въ живописи.
Совсѣмъ иное дѣло -- лордъ Байронъ! Для него элегическое настроеніе души есть тотъ элементъ, въ который погружается Эллада съ своими храмами и развалинами и изобилующими воспоминаніями ландшафтами; великій контрастъ между природой и исторіей, какъ контрастъ между вѣчнымъ и преходящимъ, составляетъ полный идейный аккордъ, въ которомъ подъ конецъ соединяются всѣ эти переливы описанія и созерцанія:
Но все же ты еще прекрасна,
Земля потерянныхъ боговъ!
Ты хороша, хоть и несчастна.
Вездѣ -- средь пышныхъ береговъ,