Главное возраженіе, направленное противъ художественности Байрона, касается субъективности поэта. И въ этомъ отношеніи господствуютъ странные предразсудки. Пусть только поэтъ представляетъ изъ себя нѣчто настоящее, великое, значительное, и мы охотно будемъ всюду узнавать его собственную личность. Многіе писатели обладаютъ талантомъ рисовать образы, проявляющіе собственную силу тяготѣнія,-- образы, которые откашливаются и отплевываются съ величайшею натуральностью и такъ несходны между собою, что ихъ можно, такъ сказать, различить уже по походкѣ и по фрачнымъ пуговицамъ. Подобное совершенство въ обрисовкѣ личностей встрѣчается не только въ фотографическихъ мастерскихъ нашихъ реалистовъ, но нерѣдко и у романистовъ самаго низкаго разбора. Если бы эта объективность была мѣриломъ поэтическаго дарованія, то Шиллеръ долженъ былъ бы стушеваться передъ Клауреномъ и Шписомъ. По всѣ эти произведенія осуждены на ничтожество, благодаря недостатку въ нихъ всякаго болѣе или менѣе глубокаго духовнаго содержанія, и даже Шекспиръ стяжалъ безсмертіе не жизненностью своихъ клоуновъ, шутовъ и дураковъ, народныя остроты которыхъ, нерѣдко безвкусныя, оказываются удобоваримыми лишь для заморенной фантазіи какого-нибудь ученаго, но лишь своею умственною глубиной, богатствомъ своего міросозерцанію, всего же болѣе, благодаря самому субъективному своему произведенію -- Гамлету.
Слѣдуетъ также дѣлать различіе между отдѣльными родами поэзіи. Лирикъ всегда субъективенъ; какъ лирикъ, и Байронъ не возбуждаетъ нападокъ. Мы вообще относимся съ недовѣріемъ къ поэтамъ, слава которыхъ покоится не на лирикѣ. Древніе поэты-трагики были, вмѣстѣ съ тѣмъ, и великими лириками, точно также Данте и Шекспиръ, Шиллеръ и Гёте, Викторъ Гюго и Байронъ. Лирика есть общая форма поэтическаго вдохновенія,-- форма, которая должна лежать въ основѣ всѣхъ вообще поэтическихъ произведеній. Въ наше время нерѣдко считаютъ прославленными поэтами людей, совсѣмъ чуждыхъ музамъ и плохо скрывающихъ свою пошлость за ироническимъ хихиканьемъ и искусною рисовкой живыхъ картинъ.
Но если лирика Байрона признается, за то поэтическіе Разсказы его подвергаются тѣмъ болѣе строгому осужденію. На нихъ-то и доказываютъ его неспособность къ созданію образовъ; ихъ осуждаютъ, прилагая къ нимъ эпическую мѣрку; но это несправедливо. Поэтическій разсказъ есть смѣшанная форма, въ которой преобладаетъ лирическій элементъ,-- она не сокращеніе эпоса, но распространеніе баллады; любовная и старательная рисовка характеровъ произвела бы въ ней впечатлѣніе растянутости и жесткости. Поэтъ не выпускаетъ своихъ образовъ на полный просторъ эпоса; они еще соединены внутреннею связью съ его собственнымъ существомъ, съ его настроеніемъ. Можно оспаривать художественную законность этого жанра, но, какъ онъ есть, онъ привлекаетъ именно очарованіемъ личныхъ настроеній, могуществомъ личной страсти, которая можетъ изливаться въ немъ. Байронъ имѣетъ право считаться творцомъ этого современнаго поэтическаго разсказа; его геній наложилъ на него свой отпечатокъ, и всѣ европейскія націи усвоили его себѣ,-- не только французы и нѣмцы, но и русскіе, величайшій поэтъ которыхъ, Пушкинъ, предпочиталъ эту форму, поляки (Мицкевичъ и др.), венгерцы (Петёфи, писавшій и лирическія стихотворенія, наприм., свои Мрачныя звѣзды въ Байроновскомъ духѣ, и друг.). Поэтическій жанръ, оказавшій столь широкое вліяніе и опредѣлившій поэзію европейскаго ^Востока, долженъ быть сведенъ къ болѣе глубокому основанію; его нельзя измѣрять по старому эстетическому шаблону. Смѣсь въ немъ эпическаго съ лирическимъ напоминаетъ, быть можетъ, прежніе подобные жанры, наприм., римскую элегію Тибулла и Проперція; да еслибъ это была и та же самая смѣсь, то ее слѣдовало бы приравнять къ изомернымъ химическимъ тѣламъ, въ которыхъ анализъ усматриваетъ тѣ же составныя части, тѣ же вѣсовыя отношенія, и которыя, однако-жь, выказываютъ совсѣмъ различныя свойства. Дѣло въ томъ, что внутренняя группировка элементовъ -- иная, а это обусловливается современнымъ духомъ. Поэтому, тотъ, кто съ сознаніемъ непогрѣшимости литературнаго папы называетъ эти поэмы "сплошнымъ безвкусіемъ", тотъ, прежде всего, былъ бы обязанъ доказать, что же доставило этому безвкусію столь распространенное господство надъ поэтическими умами Европы?
Да и не всегда справедливо, что въ этихъ разсказахъ нѣтъ никакой характеристики. Лара, наприм.,-- иной, внутренно болѣе глубокій образъ, нежели Корсаръ. Болѣе или менѣе отчетливаго исполненія съ драматическими углами и гранями этотъ жанръ не допускаетъ. И, все-таки, въ Островѣ, на надлежащемъ мѣстѣ, царитъ весьма свѣжій матросскій юморъ, дышащій Марріэттовскою жизненностью, а въ, этомъ сатирическомъ эскизѣ, нельзя не замѣтить удачной психологіи итальянцевъ.
Еще болѣе подвергаются подобному порицанію драмы Байрона. Его называли послѣдователемъ Альфіери, поклонникомъ псевдо-классицизма, ему ставили въ упрекъ его приверженность къ тремъ единствамъ, даже его простой стиль. Безъ сомнѣнія, поэтъ долженъ отрѣшиться отъ себя въ драмѣ въ пользу своихъ дѣйствующихъ лицъ, онъ долженъ дать имъ плоть и кровь. Но относительно того, до какихъ предѣловъ подобная характеристика можетъ вдаваться въ детали, мнѣнія эпохъ мѣняются. Древность, въ особенности въ трагической поэзіи, никогда не переступала извѣстной общей мѣры; Шекспировская эпоха, напротивъ того, дошла до нагроможденія подчасъ некрасивыхъ подробностей. Наше время ищетъ середины между тѣмъ и другимъ. Правда, что Байронъ примкнулъ скорѣе къ античной поэзіи, но лишь слѣпые шекспироманы могутъ, въ силу этого, заграждать ему доступъ къ драмѣ. Правда, что его мистеріи Каинъ, Небо и Земля, а также и Манфредъ мало напоминаютъ пестроту и разнообразіе такихъ драмъ, какъ Буря и Сонъ въ лѣтнюю ночь. За то, по глубинѣ мысли и высотѣ необозримаго полета, ихъ, конечно, можно поставить на ряду съ великими Эсхиловскими произведеніями, и пока творца Прометея называютъ драматикомъ, до тѣхъ поръ и Байронъ можетъ заявлять притязанія на это имя.
Можно отдать на жертву уничижителямъ поэта венеціанскія драмы съ ихъ нѣсколько холодною правильностью, Вернера съ его воровскою романтикой, хотя и въ этихъ пьесахъ встрѣчаются черты истинно-драматическаго творчества, и все же останется еще драма Байрона, удержавшаяся даже на англійской сценѣ настоящаго времени, конечно, лишь съ помощью тѣхъ блестящихъ приспособленій, единственно благодаря которымъ и Зимняя сказка, и Сонъ въ лѣтнюю ночь Шекспира приходятся по вкусу теперешней театральной публикѣ,-- это драма Сарданапалъ. По отношенію къ этой превосходной картинѣ характеровъ мы вполнѣ присоединяемся къ сужденію, высказанному Карломъ Розенкранцоіъ въ его Эстетикѣ безобразнаго: "Въ лицѣ Сарданапала натура сама по себѣ благородная, но слишкомъ мягкая, гуманная, но слишкомъ снисходительная, безпечно и весело отдающаяся жизненнымъ наслажденіямъ, шагъ за шагомъ возвышается до истинно-царственнаго достоинства, до героизма, мужественности, до величія самоотверженной смерти; это психологическая картина, исполненная столь несравненной глубины и красоты, что остается совершенно загадочнымъ, почему ни одна сцена не хочетъ намъ ее представить".
Что касается, наконецъ, эпоса, то въ области современнаго сатирическаго эпоса Байрона слѣдуетъ назвать образцомъ, пролагающимъ новые пути.
Истинный художникъ выражаетъ самую задушевную жизнь своей эпои. Байронъ -- чисто-современный поэтъ. Мы подразумѣваемъ подъ словомъ современный"* не что-либо подобное слову "модный". Байронъ не избралъ и одного сюжета, представляющаго интересъ антикварный,-- сюжета, несимпатичнаго для умовъ нашего времени. Всѣ основныя черты его поэзіи современны: борьба между мыслящимъ человѣческимъ духомъ и внѣшнимъ порядкомъ, борьба между природой, ея вдохновляющимъ очарованіемъ, ея божественною свободой и страстью, съ одной стороны, и цивилизаціей, съ ея лицемѣріемъ, ея прикрашенными пороками -- съ другой,-- борьба между политическою свободой, національною независимостью и навязчивою тираніей. Въ его твореніяхъ отражаются великія проблемы XIX вѣка. То, что онъ воспѣвалъ въ эпоху реставраціи, не устарѣло для нашего времени. Въ произведеніяхъ Байрона не приходится забраковать ни одной строки, какъ непригодной для настоящаго. Мудрованія нашихъ литературныхъ критиковъ не гласъ народа и не гласъ Божій. Поэтическая звѣзда Байрона будетъ царить въ теченіе всего этого столѣтія, она будетъ освѣщать и грядущія времена, такъ какъ всѣ истинно-великіе поэты безсмертны.
"Русская Мысль", No 11, 1888