Вашъ тронъ до самыхъ потрясутъ основъ;
Зловѣщій призракъ мятежа встаетъ
И къ мести за убитыхъ вопіетъ,
Пурпурный Индъ окрасился волной
И крови бѣлыхъ ждетъ онъ въ дань землѣ родной.
Такъ, пресыщенный лордъ, разочарованный рыцарь превратился въ восторженнаго защитника свободы и человѣческихъ правъ; налетъ пресыщенія отсталъ отъ него; мы привѣтствуемъ лучезарный образъ истиннаго генія.
Мы не имѣли здѣсь намѣренія описать ходъ развитія поэта или хе дать разборъ его отдѣльныхъ произведеній; мы только хотѣли свести въ одно цѣлое ихъ духовное содержаніе, глубокое значеніе котораго для нашего времени сквозить въ каждой строкѣ, и мы пользовались для этого по большей части подлинными словами поэта, не прибѣгая къ тому самодовольному фразерству, которое перемѣшиваетъ свое съ чужимъ, такъ что все вложенное критикомъ въ поэта и вычитанное изъ него получается заразъ изъ первыхъ рукъ. Въ хорошемъ и дурномъ смыслѣ относительно каждаго поэта складывается традиція, гипотезы которой пріобрѣтаютъ подъ конецъ такую силу, что едва ли найдется читатель, достаточно безпристрастный для того, чтобы отрѣшиться отъ нея, когда онъ принимается за чтеніе произведеній поэта. А, между тѣмъ, эта традиція нерѣдко бываетъ совершенно ошибочна, ея столь распространенныя опредѣленія нерѣдко до такой степени лживы, что долгъ обязываетъ всякую истинную критику снова и снова, безъ всякой предвзятой мысли, возвращаться въ произведеніямъ и сравнивать ихъ съ сложившимися вокругъ нихъ миѳами. Такимъ образомъ, и мы свели къ надлежащимъ размѣрамъ многія обвиненія противъ направленія лорда Байрона; мы отнюдь не могли признать ихъ отрицательный элементъ всюду несправедливымъ, но выдѣлили и значительные положительные элементы, которые служатъ ему противовѣсомъ и обезпечиваютъ за Байрономъ поэтическіе лавры, присуждаемые лишь истиннымъ энтузіазмомъ.
Тѣмъ не менѣе, Гервинусъ утверждаетъ, что никогда нельзя будетъ признать Байрона истиннымъ художникомъ, такъ какъ "онъ не только не умѣлъ цѣнить величайшихъ произведеній поэзіи, но его пониманію было совершенно чуждо то, что есть самаго высокаго въ созданіяхъ міроваго искусства -- греческая скульптура". И такъ, въ силу того, что Байронъ не былъ шекспироманомъ и не понималъ эллинской пластики, въ силу этого онъ не былъ истиннымъ художникомъ? Какъ будто именно значеніе художественнаго генія, и тѣмъ больше, чѣмъ энергичнѣе оно выражено, не имѣетъ своимъ неизбѣжнымъ результатомъ извѣстной односторонности, какъ то доказываетъ, между прочимъ, примѣръ Шиллера? Подобныя сужденія исходятъ изъ маніи судить о поэтѣ на основаніи чего бы то ни было, по самымъ случайнымъ отзывамъ и т. д., только не на основаніи единственно возможнаго для него критерія, т. е. его произведеній. Эта манія, сдѣлавшаяся конькомъ нѣмецкихъ историковъ литературы, постоянно возводитъ второстепенное въ главное и показываетъ, что эти критики не имѣетъ ни малѣйшаго понятія о процессѣ творчества.
Байронъ -- истинный художникъ, истинный поэтъ. Каждая строка, имъ написанная, носитъ печать генія, неподдѣльный признакъ ἅπαξ λεγὸμενον. Всѣ его стихотворенія дышатъ силою мысли и чувства, которыя не облечены внѣшнимъ образомъ въ красивую форму, но съ полною самобытностью производятъ изъ себя эту форму. Классичность его формы признали даже его противники; только тупые люди могутъ оставаться нечувствительными къ ея мелодическому очарованію, но даже это преимущество его было заклеймлено, какъ недостатокъ: его представляли вліяніемъ односторонняго эстетическаго направленія, вліяніемъ Попа. Вступать въ борьбу съ такими софизмами нѣтъ уже рѣшительно никакой возможности.
Тотъ, кто не чувствуетъ дыханія генія въ каждой строкѣ, истекающей изъ-подъ его пера, пусть тотъ пишетъ о преніяхъ палатъ, о трехпольномъ хозяйствѣ и конюшенномъ управленіи, но не о поэзіи.