И сердце умерло въ груди,--
Вотъ все, что страсть даетъ въ награду.
А если въ жизни иногда,
Страстей кипучіе года
Встрѣчаютъ долгую преграду,
То тѣхъ терзаній новый гнетъ
И насъ самихъ переживетъ *).
*) Чайльдъ-Гарольдъ въ перев. Минаева. Пѣснь вторая, XXXV.
Тайна генія, отличающая его отъ пачкуновъ и кропателей, заключается въ умѣньи его вкладывать нѣчто общечеловѣческое даже и въ то, что кажется съ виду ненормальнымъ. Душевное утомленіе и пресыщеніе Байрона не имѣютъ сами по себѣ оправданія, тупое равнодушіе къ міру есть, въ сущности, гибель всякой поэзіи. Но изъ этого страннаго, пожалуй, отталкивающаго основнаго настроенія поэтъ умѣетъ возноситься къ тѣмъ идеямъ, которыя поражаютъ всякій умъ, какъ ни былъ бы онъ настроенъ, своею глубокою истиной и неизгладимо-запечатлѣвающимся лапидарнымъ характеромъ выраженія. Муза поэта уподобляется здѣсь ростущимъ въ тинѣ цвѣткамъ лотоса, въ чашечкѣ которыхъ, какъ въ колыбели, вѣра восточныхъ народовъ устраиваетъ ложе своимъ богамъ.
Кого подчасъ не охватывало среди общества чувство одиночества, такъ классически изображенное Байрономъ въ антистрофѣ слѣдующихъ стиховъ: