Я предоставляю теперь Чайльдъ-Гарольду отжить своё время такимъ, какъ онъ есть. Конечно, было бы пріятнѣе и, разумѣется, легче описывать пріятный характеръ. Легко было бы прикрыть его ошибки, заставить его болѣе дѣйствовать и менѣе говорить; но я никогда не намѣревался представить его образцомъ, а хотѣлъ показать только, что ранняя испорченность характера и нравственности ведётъ къ пресыщенію прошедшими наслажденіями и къ разочарованію въ новыхъ, и что красоты природы и сильныя впечатлѣнія путешествій (которыя, за исключеніемъ честолюбія, есть самые сильные двигатели жизни) не существуютъ для души такъ созданной или, лучше сказать, заблудшей. Если бъ я продолжалъ поэму, то этотъ характеръ затемнился бы ещё болѣе къ концу, потому-что рама, въ которую я хотѣлъ его заключить, должна была содержать въ себѣ, съ нѣкоторыми исключеніями, изображеніе новаго Тимона, а, можетъ-быть, и поэтическаго Зелюко.
Лондонъ, 1813.
КЪ ЯНТѢ. 1)
Ни въ тѣхъ странахъ, гдѣ я блуждалъ когда-то,
Гдѣ красота царитъ донынѣ свято,
Ни въ тѣхъ мечтахъ, когда являлись мнѣ
Видѣнья чудныя въ какомъ-то смутномъ снѣ --
Въ фантазіи плѣнительной, во снѣ ли --
Тебѣ подобную мечты создать не смѣли.
Ты предо мной въ сіяньи красоты!