Тамъ съ роскошью, торговлею рожденной,
На берегахъ смѣющихся Арно
Явилася для жизни возрожденной
Наука, бывшая такъ долго погребенной.
Богатство, благодаря которому флорентинская знать могла удовлетворять своему вкусу къ утонченной роскоши, было продуктомъ успѣшной торговли. Такъ, напр., Джіованни Медичи (1360--1428), отецъ Козимо и прадѣдъ Лоренцо, былъ банкиромъ и торговалъ на европейскомъ Востокѣ. Что касается эпохи Возрожденія, то, не говоря уже о флорентинскомъ происхожденіи Петрарки, двое величайшихъ итальянскихъ ученыхъ и гуманистовъ, Фичино (род. 1430) и Полиціано (род. 1454) были флорентинцы; а Поджіо родился (1380) въ Терра-Нова, также на флорентинской землѣ.
Стр. 138. Строфа XLIX.
См. "Историч. Прим.", XIV. Статуя Венеры Медицейской, находящаяся въ галлереѣ "Уффици" во Флоренціи, представляетъ, какъ полагаютъ, позднѣйшую греческую (I или II в. до Р. X.) копію болѣе ранняго произведенія, Афродиты Книдской, изваянной, можетъ быть, Кефисодотомъ или Тимархомъ. Наполеонъ увезъ ее въ Парижъ; во въ то время, когда Байронъ былъ во Флоренціи и "упивался красотою" въ двухъ галлереяхъ, она была уже возвращена на свое прежнее мѣсто.
Стр. 138. Строфа L.
Байронъ заѣхалъ во Флоренцію въ 1817 г., на пути изъ Рима. "Я пробылъ тамъ, говорить онъ, только одинъ день; но, все-таки, успѣлъ побывать въ двухъ галлереяхъ, откуда вернулся опьяненный красотою. Венера заслуживаетъ больше удивленія, чѣмъ любви; но тамъ есть другія произведенія скульптуры и живописи, которыя впервые дали мнѣ понять, какъ невѣрно судятъ люди объ этихъ двухъ наиболѣе искусственныхъ искусствахъ. {Всего за недѣлю до посѣщенія флорентинскихъ галлерей Байронъ писалъ одному изъ друзей своихъ: "Я ничего не понимаю въ живописи. Повѣрьте, изъ всѣхъ искусствъ это -- наиболѣе искусственное и неестественное, въ которомъ всего сильнѣе сказалось человѣческое безсмысліе. Я еще не видалъ ни одной картины или статуи, которая была бы согласна съ моими представленіями или ожиданіями; но я видалъ много горъ, озеръ, рѣкъ и пейзажей, а также двухъ или трехъ женщинъ, вполнѣ отвѣчавшихъ моимъ ожиданіямъ, и даже болѣе".} Особенно поразили меня: портретъ любовницы Рафаэля: портретъ любовницы Тиціана; Венера Тиціана въ галлереѣ Медичи; знаменитая Венера; Венера Кановы, въ другой галлереѣ; любовница Тиціана есть также и въ другой галлереѣ, т. е. во дворцѣ Питти; Парки Микель Анджело,-- картина; Антиной, Александръ и одна или двѣ не особенно приличныхъ группъ изъ мрамора; геній смерти,-- спящая фигура, и пр. и пр. Я побывалъ также и въ капеллѣ Медичи. Красивая ветошь на большихъ плитахъ изъ разныхъ дорогихъ камней, на намять о полусотнѣ стоявшихъ и забытыхъ скелетовъ. Она не докончена, и такою и останется". Послѣ вторичнаго посѣщенія галлерей, въ 1821 г., Байронъ замѣтилъ: "Моя первыя впечатлѣнія подтвердились; но слишкомъ большое число посѣтителей не давало мнѣ возможности какъ слѣдуетъ прочувствовать каждую вещь. Когда насъ всѣхъ (человѣкъ тридцать или сорокъ) впихнули въ кабинетъ геммъ и т. п. бездѣлушекъ, въ углу одной изъ галлерей я сказалъ Роджерсу, что я чувствую себя точно въ полицейской будкѣ. Я слышалъ, какъ одинъ лысый британецъ заявилъ женщинѣ, съ которою онъ шелъ подъ-руку, смотря на тиціановскую Венеру: "Да, это, въ самомъ дѣлѣ, очень хорошо!" -- замѣчаніе, которое, подобно словамъ помѣщика у Джозефа Андрьюса о "неизбѣжности смерти", было (какъ замѣтила супруга этого помѣщика) "въ высшей степени вѣрно". Во дворцѣ Питти я не преминулъ вспомнить замѣчаніе Гольдсмита къ свѣдѣнію знатоковъ, что "картины были бы еще лучше, если бы живописецъ больше надъ ними потрудился", и похвалилъ произведенія Пьетро Перуджино".
"Нашъ странникъ созерцаетъ древнія греческія статуи во Флоренціи и затѣмъ -- въ Римѣ съ такимъ наслажденіемъ, какого и слѣдовало ожидать отъ великаго поэта, съ юности напитаннаго классическими идеями, доставляющими такъ иного удовольствій во всякую пору жизни. Онъ смотрѣлъ на эти образцовыя произведенія искусства гораздо болѣе проницательнымъ и, несмотря на его отговорки, гораздо болѣе ученымъ взоромъ, нежели какой-либо иной поэтъ, ранѣе его выражавшій свое удивленіе предъ ихъ красотою. Можетъ быть, скажутъ, что мы фантазируемъ,-- но мы полагаемъ, что геній Байрона былъ гораздо ближе, чѣмъ геній какого-либо другого изъ современныхъ поэтовъ. Къ тому особенному духу, которымъ были проникнуты всѣ поэты и художники древней Греціи и выраженіемъ котораго служатъ великіе образцы ея скульптуры. Его собственныя созданія, являясь воплощеніемъ красоты или энергіи, всѣ одиноки: онъ не прибѣгаетъ къ группировкѣ для того, чтобы лучше оттѣнить своихъ любимцевъ или разсказать ихъ исторію. Его героини являются одинокими символами любви, не знающей пораженій; его герои одиноко стоятъ, словно на мраморныхъ пьедесталахъ, обнаруживая обнаженную силу страсти или скрытую энергію скорби. Художникъ, который пожелалъ бы иллюстрировать произведенія кого-либо изъ прочихъ нашихъ поэтовъ, долженъ обратиться къ карандашу; тотъ же, кто захотѣлъ бы выразить духъ Байрона въ другой художественной формѣ, долженъ отливать изъ расплавленнаго металла или изсѣкать изъ твердаго камня. То, что онъ потеряетъ въ легкости, будетъ выиграно въ силѣ. Медора, Гюльнара, Лара или Манфредъ могутъ дать содержаніе для скульптурныхъ произведеній, достойныхъ почтя такого же энтузіазма. какой былъ проявленъ самимъ Чайльдъ-Гарольдомъ при созерцаніи драгоцѣннѣйшихъ реликвій неподражаемаго греческаго генія". ( Вильсонъ).