"Утесъ Кальпэ" Гибралтаръ, откуда Байронъ отплылъ 19 августа 1809 г. послѣ путешествія но Греціи, онъ пріѣхалъ въ Константинополь на фрегатѣ Salsette 14 мая 1810 г. "Симилегады" -- двѣ скалы, одна близъ европейскаго, другая другая -- близъ азіатскаго берега Босфора, тамъ, гдѣ онъ выходитъ въ Черное море. Байронъ посѣтилъ ихъ обѣ въ іюнѣ 1810 г.
Стр. 180. Строфа CLXXXI.
Армада тонетъ на пути за славой,
И гибнетъ Трафальгара доблестный трофей.
"Буря, послѣдовавшая за сраженіемъ при Трафальгарѣ, уничтожила большую часть (если не всю) захваченной добычи,-- 19 линейныхъ кораблей, взятыхъ въ этотъ достопамятный день. Мнѣ стыдно было бы напоминать о подробностяхъ, которыя должны быть всѣмъ извѣстны, если бы мы не знали, что во Франціи публику держатъ въ невѣдѣніи относительно исхода этой славнѣйшей побѣды новаго времени, и что въ Англіи вошло теперь въ моду говорить о Ватерлоо, какъ о побѣдѣ исключительно англійской, и называть его рядомъ съ Бленгеймомъ и Аженкуромъ, Трафальгаромъ и Абукиромъ. Потомство рѣшитъ, кто правъ; но если говорить объ этомъ сраженіи, какъ объ искусномъ или удивительномъ дѣлѣ, то его можно сравнить съ битвой при Замѣ, гдѣ наше вниманіе больше привлечено Аннибаломъ, нежели Сципіономъ. И, конечно, мы придаемъ значеніе этому сраженію не потому, что оно было выиграно Блюхеромъ или Веллингтономъ, а потому, что оно было проиграно Бонапартомъ, который, не смотря на всѣ свои пороки и ошибки, ни разу не встрѣчалъ противника, равнаго ему по дарованіямъ (насколько это выраженіе примѣнимо къ завоевателю) или по добрымъ намѣреніямъ, умѣренности и храбрости. Взгляните на его преемниковъ повсюду въ Европѣ: ихъ подражаніе наиболѣе худшимъ сторонамъ его политики ограничивается лишь ихъ сравнительнымъ безсиліемъ и ихъ положительною неспособностью". (Прим. Байрона).
Стр. 180. Строфа CLXXXII.
Сочиняя эту строфу, Байронъ, безъ сомнѣнія, вспомнилъ слѣдующее мѣсто изъ книги Босвелля о Джонсонѣ: "Однажды, обѣдая съ генераломъ Паоли и говоря объ его намѣреніи совершить путешествіе по Италіи, Джонсонъ сказалъ: "Человѣкъ, не побывавшій въ Италіи всегда сознаетъ себя ниже другихъ, такъ какъ не видѣлъ того, что нужно видѣть. Важнѣйшею цѣлью всякаго путешествія должны быть берега Средиземнаго моря. На этихъ берегахъ находились четыре великія всемірныя царства: Ассирійское, Персидское, Греческое и Римское. Вся наша религія, почти всѣ наше право, почти всѣ наши искусства, почти все то, чѣмъ мы возвышаемся надъ дикарями, пришло къ намъ съ береговъ Средиземнаго моря". Генералъ замѣтилъ, что Средиземное море могло бы представить прекрасный сюжетъ для поэмы".
Стр. 180. Строфа CLXXXIV.
Я мальчикомъ еще съ тобой сдружился...
"Эта строфа, можетъ быть, была бы прочитана безъ особеннаго вниманія, если бы мы не знали, что Байронъ описываетъ здѣсь свои собственныя чувства и привычки, свои наклонности и развлеченія съ самаго дѣтства, когда онъ прислушивался къ шуму сѣвернаго моря и наблюдалъ за его волнами у бурныхъ береговъ Абердиншира. Страшнымъ и насильственнымъ переворотомъ была для него, въ десятилѣтнемъ возрастѣ, разлука съ этой уединенной мѣстностью, которая такъ шла къ его натурѣ, съ этой независимостью, отвѣчавшей его гордому и созерцательному настроенію,-- съ этимъ величіемъ дикой природы,-- и переходъ въ большое учебное заведеніе, гдѣ его окружали самолюбивая свѣтская жестокость и притворно полированное фатовство. Сколько разъ этотъ капризный, угрюмый и раздражительный мальчикъ желалъ вернуться на свѣжій воздухъ, къ тѣмъ бурнымъ волнамъ, которыя разбивались объ одинокіе берега, гдѣ прошло его дѣтство! Какъ онъ любилъ разсказы о привидѣніяхъ, предчувствіяхъ, о подвигахъ Робинъ-Гуда, ужасныя исторіи о приключеніяхъ пиратовъ, предпочитая ихъ всему Горацію, Виргилію и Гомеру, которыхъ насильно навязали его упрямому уму! Мнѣ кажется, что именно этой внезапной перемѣной во многомъ объясняется эксцентричность дальнѣйшей жизни Байрона. Четвертая пѣснь Чайльдъ-Гарольда есть плодъ ума, который очень усердно и заботливо запасался знаніями и съ большимъ глубокомысліемъ и энергіей усвоилъ то, чему научился; его чувства не проявляются сразу, а пробуждаются лишь путемъ долгаго размышленія. Тотъ, кто, читая это произведеніе, не поражается высокими достоинствами и гигантскою силою ума его автора, доказываетъ этимъ, по моему мнѣнію, нечувствительность своего сердца и большую тупость своего ума". (Бриджесъ).