LXVI.
Красавица, кончившая карьеру чахоткой, геній, спившійся съ круга, кутила, превратившійся въ ханжу-методиста или эклектика (эти званія они особенно любятъ принимать), и, наконецъ въ особенности, альдерманъ, пораженный апоплексическимъ ударомъ -- вотъ поразительные примѣры, доказывающіе, что долгое сидѣнье по ночамъ, вино и любовь способны убивать также, какъ и обжорство.
LXVII.
Ноги Жуана и Гайды покоились на малиновомъ шелковомъ коврѣ, окаймлённомъ голубымъ бортомъ. Софа, на которой они сидѣли, занимала три стѣны комнаты и, повидимому, была совершенно новая. Бархатныя подушки, достойныя трона, были ярко-краснаго цвѣта. На средней изъ нихъ сіяло вышитое золотомъ солнце -- и его расходящіеся лучи блестѣли не менѣе, чѣмъ сама полуденная звѣзда.
LXVIII.
Хрусталь, мраморъ и фарфоръ дополняли общій блескъ. На полу были разостланы индійскія цыновки и персидскіе ковры, которые жаль было пачкать ногами. Газели, кошки, карлики, чёрные невольники и тому подобныя существа, зарабатывавшія свой хлѣбъ званіемъ фаворитовъ (то-есть, величайшимъ изъ всѣхъ униженій), были въ числѣ, достаточномъ для цѣлаго двора или рынка.
LXIX.
Не было недостатка и въ зеркалахъ. Столы изъ чёрнаго дерева, съ перламутровой и костяной инкрустаціей, или сдѣланные изъ черепахи и другихъ драгоцѣнныхъ деревьевъ, сверкали золотомъ и серебромъ. Всѣ они были обильно уставлены, по приказанію хозяевъ, кушаньями, винами и шербетомъ со льдомъ, готовыми во всякій часъ и для всякаго гостя.
LXX.
Изъ туалетовъ присутствовавшихъ, я опишу туалетъ одной Гаиды. На ней были надѣты двѣ джелики (родъ расходящихся пенюаровъ), изъ которыхъ одна -- свѣтло-желтаго цвѣта. Ея рубашка, лазурнаго, розоваго и бѣлаго цвѣтовъ, обрисовывала грудь, какъ граціозную волну. Вторая джелика, застёгнутая жемчужинами, величиною съ горошину, вся сіяла, затканная золотомъ и пурпуромъ. Бѣлое газовое покрывало вѣяло около нея, какъ прозрачное облако, набѣжавшее на луну.