LXXI.
Широкіе золотые браслеты охватывали каждую изъ ея рукъ. Застежекъ не было, такъ-какъ металлъ былъ такъ чистъ и гибокъ, что рука легко расширяла ихъ и растягивала при всякомъ движеніи. Руки, на которыхъ они сверкали, какъ на витринѣ для выставки, были до-того прелестны, что, казалось, дорогой металлъ не согласился бы низачто разстаться съ этой бѣлѣйшей кожей, какую онъ когда-либо охватывалъ.
LXXII.
Такіе же золотые обручи охватывали ея ноги выше подъёма, въ знакъ ея достоинства, какъ наслѣдницы своего отца. Двѣнадцать перстней сверкали на ея пальцахъ. Волосы были отягощены драгоцѣнными камнями. Тончайшее, прозрачное покрывало, падая съ головы, подхватывалось на груди богатымъ жемчужнымъ аграфомъ, которому трудно было опредѣлить цѣну. Прелестнѣйшія ножки охватывались шелковыми турецкими шальварами оранжеваго цвѣта.
LXXIII.
Волны каштановыхъ волосъ падали до пятокъ, точно альпійскій потокъ, сверкающій на утреннемъ солнцѣ тысячами переливовъ. Распущенные на свободѣ, они могли бы покрыть всё ея тѣло, но теперь, сдерживаемые шелковой сѣткой, они, казалось, негодовали на эту дерзость и старались устранить преграду, безпокойно развѣваясь, какъ опахало, при каждомъ лёгкомъ порывѣ вѣтерка.
LXXIV.
Присутствіе Гайды создавало вокругъ нея особую атмосферу жизни. Казалось, самый воздухъ, пронизанный ея взглядами, дѣлался чище и свѣтлѣе: такъ очаровательны и такъ проникнуты чѣмъ-то небеснымъ были эти взгляды. Чистая, какъ Психея до той минуты, когда она сдѣлалась женщиной, и ещё болѣе чистая для какого бы то ни было земнаго желанія, Гайда доказывала собой, что можно преклонять колѣни безъ идолопоклонства.
LXXV.
Ея брови, чёрныя, какъ ночь, были выкрашены, по обычаю страны, хотя и совершенно напрасно, потому-что огромные, чёрные глаза сверкали изъ своихъ орбитъ такъ ослѣпительно, что, казалось, смѣялись надъ этою безсильной выдумкой и были вполнѣ за неё отомщены природной красотой. Ногти были также выкрашены генной и тоже безъ всякой нужды, такъ-какъ никакое искусство не могло бы украсить ихъ натуральнаго, розоваго цвѣта.