CV.
Сладкій часъ сумерокъ! какъ любилъ я тебя среди уединённыхъ лѣсовъ пиннъ на тихихъ берегахъ Равенны, покрытыхъ нѣкогда волнами Адріатики и хранящихъ слѣды послѣдняго оплота Цезарей. О, вѣчно зелёный лѣсъ! освящённый и воспѣтый перомъ Боккаччіо и Драйдена!
CVI.
Рѣзкое стрекотанье кузнечиковъ, населяющихъ лѣса пиннъ и поющихъ въ теченіи всей своей однолѣтней жизни, эхо копытъ моей лошади и отдалённый звукъ вечерняго колокола, доносившійся до меня сквозь листья деревьевъ, тѣнь охотника-призрака Онести, съ его собакой и охотой, выучившей толпу молодыхъ красавицъ не бояться истинной любви -- всё это проносилось передо-мной, какъ тѣни {Намёкъ на поэму Драйдена, подъ названіемъ "Theodore and Honoria".}.
CVII.
О, Гесперъ! сколько прекраснаго приносишь ты намъ на своихъ крыльяхъ! домашній отдыхъ -- усталому, ужинъ -- голодному, птичкѣ -- защищающія крылья матери, усталому волу -- покойное стойло! Весь покой домашняго очага, всё, что намъ дорого въ нашихъ пенатахъ -- всё это собирается около насъ въ минуту, когда ты приходишь! Ты возвращаешь ребёнка груди матери!
СVIII.
Сладкій часъ! ты пробуждаешь желанья и размягчаешь сердца плавающихъ по океану, въ самый первый день ихъ разлуки съ дорогими друзьями. Ты наполняешь любовью душу пилигримма, когда онъ останавливается въ своёмъ пути, заслышавъ заунывный вечерній колоколъ, точно оплакивающій умирающій день. Воображеніе это или нѣтъ, но мнѣ кажется -- никто не умираетъ, не будучи оплаканъ хотя кѣмъ-нибудь.
СІХ.
Когда, среди ликованій освобождённаго Рима и народовъ, погибъ Неронъ -- въ силу самаго справедливаго приговора, который когда-либо поражалъ разрушителя -- говорятъ, что неизвѣстная рука осыпала его могилу цвѣтами: слабость благодарнаго сердца, оцѣнившаго можетъ-быть минуту человѣчности, промелькнувшую сквозь упоеніе власти даже въ Неронѣ!