CX.
Но я отвлёкся опять! Какая связь между Нерономъ или какимъ-нибудь другимъ подобнымъ ему вѣнценосцемъ и моимъ героемъ? Не болѣе, чѣмъ между нами и жителями луны! Должно-быть, моё воображеніе притупилось окончательно, и я въ поэзіи низошелъ на степень "деревянной ложки" -- имя, которыхъ мы въ университетѣ награждали послѣднихъ по успѣхамъ.
СХІ.
Чувствую самъ, что отступленіе моё -- неудачно и уже слишкомъ эпично. Поэтому, при перепискѣ этой длинной пѣсни, я нашелъ за нужное раздѣлить её на двѣ -- и увѣренъ, что -- не признайся я въ этомъ самъ -- никто бы того не замѣтилъ, кромѣ немногихъ опытныхъ критиковъ. И такъ, предоставляю её публикѣ въ этомъ исправленномъ видѣ, причёмъ постараюсь доказать, что поступилъ въ этомъ случаѣ по всѣмъ правиламъ Аристотеля. Смотри: "ποιητικης".
ПѢСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ.
I.
Ничего не можетъ быть въ поэзіи труднѣе начала; развѣ только -- конецъ. Пегасъ, достигая цѣли, часто повреждаетъ себѣ крылья и начинаетъ ковылять, подобно Люциферу, выгнанному изъ рая за грѣхи. Грѣхъ нашъ, въ этомъ случаѣ, бываетъ тотъ же самый и не менѣе тяжкій для исправленія, а именно -- гордость, такъ часто увлекающая насъ залетѣть выше того, чѣмъ позволяютъ наши слабыя силы.
II.
Но время, возстановляющее равновѣсіе между вещами, заодно съ горькимъ разочарованіемъ, убѣдятъ, наконецъ, какъ людей, такъ, надѣюсь, и дьявола, въ томъ, что ни вашъ, ни его разсудокъ вовсе не такъ велики. Мы не замѣчаемъ этого, пока горячія стремленія молодости кипятъ въ нашихъ жилахъ и кровь обращается слишкомъ быстро; но едва потокъ ея расширяется передъ устьемъ океана -- мы начинаемъ глубоко обдумывать прошедшія увлеченія.
III.