XXXI.
Вольтеръ съ этимъ не согласенъ и увѣряетъ, что его Кандидъ лучше всего чувствовалъ себя послѣ обѣда. Но онъ въ этомъ не правъ. Принимая, что человѣкъ не свинья, полнота желудка должна непремѣнно его тяготить, конечно, если онъ не пьянъ, потому-что тогда у него кружится голова и мозгъ не чувствуетъ тяжести. Въ вопросѣ о пищѣ я держусь мнѣнія сына Филиппа, или, вѣрнѣе, Аммона. (Ему, какъ извѣстно, мало было одного міра и одного отца.)
XXXII.
И такъ, вмѣстѣ съ Александромъ, я думаю, что актъ принятія нищи и ещё нѣкоторые другіе напоминаютъ намъ вдвойнѣ, что мы смертны. Если ростбифъ, рыба, рагу и супъ съ нѣсколькими соусами могутъ доставить намъ удовольствіе или, наоборотъ, непріятность, то кто же станетъ гордиться умственными способностями, когда они зависятъ до такой степени отъ желудочнаго сока?
ХХXIII.
Разъ вечеромъ (это было въ послѣднюю пятницу. Я передаю фактъ, а не басню), я только-что надѣлъ верхнее платье, а шляпа моя и перчатки лежали ещё на столѣ, какъ вдругъ раздался выстрѣлъ. Это было около восьми часовъ. Выбѣжавъ на улицу такъ скоро, какъ только могъ, я увидѣлъ коменданта города, простёртаго мёртвымъ.
XXXIV.
Бѣдняга! изъ-за какой-нибудь, конечно скверной, исторіи, они пронизали его пятью пулями и оставили умирать на улицѣ. Я велѣлъ перенести его къ себѣ, раздѣть и осмотрѣть. Болѣе прибавлять нечего. Всѣ труды остались напрасными. Жертва какой-нибудь итальянской мести, несчастный умеръ, застрѣленный пятью пулями изъ стараго мушкета {Байронъ описываетъ здѣсь истинное происшествіе, котораго онъ былъ свидѣтелемъ 8-го декабря 1820 года въ Равеннѣ.}.
XXXV.
Я зналъ мёртваго хорошо и долго на него смотрѣлъ. Я видалъ на своёмъ вѣку много труповъ, но ни разу не случалось мнѣ видѣть болѣе спокойныя черты, при подобныхъ обстоятельствахъ. Прострѣленный сквозь желудокъ, сердце и печень, онъ казался на видъ спящимъ. Бровь пролилась во внутренность, такъ что отвратительныхъ слѣдовъ ранъ не было видно, и, глядя на него, съ трудомъ можно было повѣрить, что онъ умеръ. Долго смотрѣлъ я на него, невольно думая: