ХСІ.
Прежде чѣмъ войдти, Бабй остановился и далъ Жуану нѣсколько наставленій, какъ слѣдовало себя вести.-- "Вы бы хорошо сдѣлали", сказалъ онъ, "еслибы постарались измѣнить вашу слишкомъ мужскую походку. Совѣтую вамъ (хотя это и пустяки) не покачиваться изъ стороны въ сторону, что бросается въ глаза, а также не мѣшало бы вамъ глядѣть поскромнѣе.
XCII.
"Это я вамъ говорю -потому, что глаза этихъ нѣмыхъ, какъ иголки, видятъ всё даже сквозь юбку; а если они угадаютъ, что вы переодѣты, то -- помните, что Босфоръ близокъ, что онъ очень глубокъ и что оба мы рискуемъ ещё раньше зари очутиться въ Мраморномъ морѣ, доплывъ туда безъ лодки, зашитые въ мѣшки, такъ-какъ этотъ способъ плаванія примѣняется здѣсь довольно часто" {Въ примѣчаніи къ этому стиху Байронъ говоритъ: "3а нѣсколько лѣтъ до этого, жена Мухтара-паши пожаловалась отцу этого послѣдняго на невѣрность своего мужа; старикъ спросилъ, кто сообщницы невѣрнаго, и она имѣла жестокость дать ему списокъ двѣнадцати красивѣйшихъ женщинъ въ Янинѣ. Ихъ схватили, нашили въ мѣшки и тутъ же бросили въ море." Указаніе на это происшествіе есть и въ "Чайльдъ-Гарольдѣ".}.
XCIII.
Съ этимъ предостереженіемъ ввёлъ Баба Жуана въ слѣдующую комнату, убранную ещё богаче, чѣмъ предыдущія. Предметы роскоши были нагромождены въ ней въ такомъ огромномъ количествѣ, что глазъ, ослѣплённый этимъ великолѣпіемъ, почти не могъ отличить одного предмета отъ другаго. Это была цѣлая масса драгоцѣнныхъ камней и золота, которыми, казалось, хотѣли вымостить всё пространство.
XCIV.
Богатство являло себя здѣсь во всёмъ блескѣ; что же касается вкуса, то его было очень мало, что обыкновенно бываетъ во дворцахъ Востока и даже въ болѣе скромныхъ жилищахъ государей Запада, которыхъ я также видѣлъ штукъ шесть или семь и гдѣ, не смотря на сравнительную скудость золота и брилліантовъ, не бросающихся такъ рѣзко въ глаза, всё-таки многое можетъ подвергнуться критикѣ, какъ, напримѣръ, группы плохихъ статуй, столы, стулья и картины, о которыхъ было бы слишкомъ долго распространяться.
XCV.
Въ этой царственной залѣ лежала на диванѣ, подъ балдахиномъ, женщина въ гордой, царственной позѣ. Баба остановился и, преклонивъ колѣни, подалъ Жуану знакъ послѣдовать его примѣру. Не будучи большимъ охотникомъ молиться, Жуанъ, однако, инстинктивно сталъ на колѣни, подумавъ про-себя, что бы это могло значить? Баба же, между-тѣмъ, продолжалъ стоять на колѣняхъ, съ опущенной головой, что длилось до самаго конца пріёма.