Гюльбея была далеко не изъ терпѣливыхъ и, вообще, не любила чего-либо дожидаться ни въ дѣлахъ, ни въ словахъ. Отвѣты на вопросы должны были слѣдовать мгновенно. Потому и теперь, едва она замѣтила, что Баб а началъ переминаться, какъ лошадь, распросы ея тотчасъ сдѣлались настойчивѣе и требовательнѣе; а такъ-какъ старикъ при этомъ сталъ ещё больше путаться въ словахъ, то слѣдствіемъ всего этого было то, что щёки Гюльбеи покрылись румянцемъ, глаза засверкали и синія жилки налились и зашевелились на прекрасныхъ ея вискахъ.
CII.
Баб а зналъ, что всѣ эти признаки не предвѣщаютъ ничего хорошаго, и потому сталъ умолять её умилостивиться и выслушать его до конца, прибавивъ, что самъ не былъ виноватъ ни въ чёмъ. Затѣмъ, онъ вошёлъ во всѣ подробности того, какъ Жуанъ былъ отданъ на попеченіе Дуд у, что, впрочемъ, было сдѣлано не по винѣ его, Баб а, въ чёмъ и поклялся кораномъ и горбомъ святого верблюда пророка.
CIII.
По его словамъ, надзирательница оды, обязанная наблюдать за порядкомъ въ гаремѣ, заварила одна всю эту кашу послѣ того, какъ женщины вошли въ свои комнаты, на порогѣ которыхъ обязанности Баб а прекращались. Простирать же предосторожность далѣе онъ не смѣлъ, изъ боязни возбудить подозрѣніе, которое надѣлало бы ещё болѣе бѣдъ.
CIV.
Онъ, однако, надѣялся, думалъ и даже былъ увѣренъ, что Жуанъ себя не выдалъ. Поведеніе его, конечно, было примѣрно, такъ-какъ всякій неблагоразумный поступокъ съ его стороны былъ не только опасенъ, но могъ даже прямо довести его до мѣшка и воды. Такимъ-образомъ, Баб а разсказалъ всё, за исключеніемъ сна Дуд у, который не былъ пустой шуткой.
CV.
Умолчавъ, такимъ-образомъ, о главномъ, долго болталъ онъ на эту тэму и проболталъ бы ещё дольше, угадывая впёредъ вопросы, выражавшіеся на лицѣ Гюльбеи,-- до-того стало оно подвижно и искажено порывомъ страсти. Щёки ея сдѣлались пепельнаго цвѣта, уши вздрагивали, голова кружилась, какъ вихрь, точно оглушенная сильнымъ ударомъ; холодный потъ, эта роса сердечныхъ тревогъ, выступилъ на лбу, орося его, какъ утренняя заря орошаетъ лилію.
CVI.