XXXIX.
Представьте -- если бы тогда вдругъ отрыли Георга Четвёртаго! Съ какимъ удивленіемъ дѣти новаго востока задали бы себѣ вопросъ, какимъ образомъ могло подобное существо находить себѣ достаточно пищи. Вѣдь тогдашніе люди будутъ, конечно, гораздо меньшихъ размѣровъ, такъ-какъ міры мельчаютъ также, уставая производить слишкомъ часто одно и то же. Всякое новое творенье бываетъ хуже прежняго. Люди, по всей вѣроятности, не болѣе, какъ гробовые червяки какого-нибудь погребённаго древняго міра.
XL.
Когда это грядущее, новое человѣчество, будучи только-что выгнано изъ какого-нибудь новаго, свѣжаго рая и приговорено пахать, копать, потѣть, выбиваться изъ силъ, садить, жать, прясть, молоть, сѣять -- словомъ, производить вновь всѣ искусства до войны и сбора налоговъ включительно, когда -- повторяю -- оно увидитъ эти великіе ископаемые остатки, то не приметъ ли ихъ за чудовищъ, пригодныхъ для наполненія своихъ новыхъ музеевъ?
XLI.
Но я уже слишкомъ склоненъ вдаваться въ метафизику. "Время соскочило съ своей колеи" -- и я вмѣстѣ съ нимъ. Я совсѣмъ позабылъ, что предлагаемая поэма имѣетъ шутливый характеръ, и вдался въ весьма сухое резонёрство. Впрочемъ, я никогда не знаю вперёдъ, о чёмъ буду писать, въ чёмъ -- по-моему -- и заключается истинная поэзія. Пишущіе должны знать только главную цѣль того, что они пишутъ; но что касается самаго текста или объясненій -- я никогда не знаю, какое слово будетъ слѣдовать за написаннымъ.
XLII.
Блуждая, такимъ-образомъ, по волѣ случая и разсказывая то то, то другое, я тѣмъ не менѣе всегда чувствую, что надо вернуться къ моему разсказу. Я оставилъ Донъ-Жуана кормящимъ своихъ лошадей -- и теперь мы, нимало не медля, послѣдуемъ за нимъ въ его длинномъ пути. Я не буду подробно описывать его путешествія, такъ-какъ описаній подобнаго рода развелось въ послѣднее время очень много. И такъ, представьте его себѣ прямо въ Петербургѣ, этой прекрасной столицѣ раскрашенныхъ снѣговъ.
XLIII.
Представьте его себѣ въ блестящемъ мундирѣ, съ красными отворотами и чёрными обшлагами, съ султаномъ, вѣющимъ на шляпѣ, какъ разорванные паруса во время бури, въ залѣ, наполненной народомъ, въ рейтузахъ шотландскаго топаза, сшитыхъ, вѣроятно, изъ желтаго казимира, въ шелковыхъ чулкахъ молочно-бѣлаго цвѣта, удивительно-хорошо обрисовывавшихъ его красивыя икры.