Между-тѣмъ Жуанъ (а не смерть) продолжалъ жить въ вихрѣ удовольствій, расточительности, блеска и шума въ этой весёлой странѣ медвѣжьихъ шкуръ, чёрныхъ и пушистыхъ, которыя (я долженъ это сказать, не смотря на то, что не люблю говорить о чёмъ-нибудь дурно) проглядываютъ, въ минуты тревоги, даже сквозь пурпуръ и тончайшія ткани, болѣе приличныя царицѣ Вавилона, чѣмъ обитательницѣ Россіи, и тѣмъ уничтожаютъ общее впечатлѣніе очарованья.
XXVII.
Не стану описывать образа жизни Жуана, хотя я и могъ бы это сдѣлать, благодаря разсказамъ и воспоминаніямъ; но такъ-какъ на пути жизни я уже приблизился къ мрачному лѣсу Данта, этому ужасному равноденственному пункту, раздѣляющему человѣческій вѣкъ пополамъ, этой скверной станціи на половинѣ дороги, послѣ которой умные путешественники осторожно продолжаютъ путь въ телегѣ жизни, по пустынной равнинѣ старости, простившись уроненной слезой съ оставленной назади молодостью,
XXVIII.
То я не стану описывать жизни Жуана, конечно, если только буду въ состояніи отъ того удержаться; не стану и разсуждать, если только мнѣ удастся отогнать прочь мысли, которыя льнутъ ко мнѣ, какъ щенокъ къ своей маткѣ, какъ морская трава къ скалѣ, или поцѣлуи влюблённаго къ губкамъ своей красавицы, заводя насъ, такимъ-образомъ, въ безъисходный лабиринтъ. И такъ -- какъ было уже сказано -- я не хочу философствовать, а хочу быть прочитаннымъ.
XXIX.
Жуанъ, вмѣсто того, чтобъ ухаживать, сдѣлался самъ предметомъ ухаживанья, что случается очень рѣдко. Этимъ онъ былъ обязанъ частью своей молодости, частью -- прославленной храбрости, въ особенности же своей наружности, обличавшей въ нёмъ благородство породы, какъ въ скаковой лошади. Одѣвался онъ съ большимъ изяществомъ, вслѣдствіе чего красота его выдавалась ещё болѣе, какъ солнце, выходящее изъ гряды пурпурныхъ облаковъ. Но всего болѣе, конечно, обязанъ былъ онъ своимъ значеніемъ вниманію къ нему императрицы.
XXX.
Онъ написалъ въ Испанію. Родственники его, видя, что онъ стоитъ на такой прекрасной дорогѣ и можетъ -- не говоря о себѣ -- пристроить даже своихъ двоюродныхъ братцевъ, поспѣшили отвѣтить ему въ тотъ же день. Нѣкоторые даже приготовились эмигрировать и, кушая мороженое, увѣряли, что стоитъ только запастись хорошей шубой, чтобы между климатомъ Москвы и Мадрида не оказалось ни малѣйшей разницы.
XXXI.