Жуанъ продолжалъ свою дорогу чрезъ Мангеймъ и Боннъ, надъ которымъ возвышается Драхенфельсъ {Замокъ Драхенфельсъ стоитъ на берегу Рейна, на самой возвышенной изъ семи горъ. Въ настоящее время онъ представляетъ груду развалинъ.}, подобно тёмному призраку навѣки скрывшихся отъ насъ феодальныхъ времёнъ, о которыхъ я не имѣю времени здѣсь распространяться. Оттуда отправился онъ въ Кёльнъ, старинный городъ, представляющій любопытству путешественника кости одиннадцати тысячъ дѣвъ {Въ Кёльнѣ, въ церкви Св. Урсулы, до-сихъ-поръ показываютъ путешественникамъ черепа 11000 дѣвственницъ.}, то-есть самое большое число, какое было когда-либо прикрыто человѣческой плотью.
LXIII.
Затѣмъ, посѣтилъ онъ города Гагу и Гельветслюйсъ въ Голландіи, этой водяной странѣ голландцевъ и каналовъ, въ которой приготовляемый изъ можжевельника напитокъ замѣняетъ бѣднякамъ богатство. Сенатъ и учёные нападаютъ на его употребленіе, хотя, казалось бы, не слѣдовало лишать народъ эссенціи, которая часто бываетъ его единственной одеждой, пищей и топливомъ, оставляемымъ ему благодѣтельнымъ правительствомъ.
LXIV.
Здѣсь онъ сѣлъ на корабль и съ распущеннымъ парусомъ направился къ острову свободы, нетерпѣливо подгоняемый свѣжимъ, порывистымъ вѣтромъ. Брызги взлетали высоко; носъ корабля глубоко зарывался въ волны. Морская болѣзнь заставила многихъ поблѣднѣтъ; но Жуанъ, пріученный къ ней, какъ это можно предположить, прежними путешествіями, бодро стоялъ, глядя на бѣжавшіе навстрѣчу корабли и стараясь подсмотрѣть первое появленіе скалистыхъ береговъ Англіи.
LXV.
Наконецъ они показались, точно длинный, бѣлый валъ, выступающій изъ голубого горизонта. Донъ-Жуанъ почувствовалъ то, что чувствуютъ многіе молодые путешественники при первомъ видѣ мѣловыхъ скалъ Альбіона, то-есть нѣкотораго рода гордость, что и онъ находится среди этихъ лавочниковъ, которые посылаютъ свои товары и декреты отъ одного полюса къ другому, заставляя самыя волны платить себѣ подать.
LXVI.
Я не имѣю особенныхъ причинъ любить этотъ уголокъ земли, содержащій въ себѣ всё то, что могло бы сдѣлать его обитателей благороднѣйшей изъ націй. Хотя я ничѣмъ не обязанъ Англіи, кромѣ рожденья, но всё же чувствую нѣчто въ родѣ жалости, смѣшанной съ благоговѣніемъ, при видѣ ея угасающей славы и воспоминаніи о прежнемъ ея величіи. Семь лѣтъ отсутствія (обыкновенный срокъ ссылки на каторгу) достаточны, впрочемъ, для того, чтобъ погасить прежнюю непріязнь, особенно когда видишь, что родная страна идётъ къ чёрту.
LXVII.