Часъ этотъ заключаетъ въ себѣ какое-то таинственное безмолвіе, какую-то тишину, раскрывающую душу и лишающую ея самообладанія. Серебряный свѣтъ, озаряя деревья и башни, и проливая красоту и нѣгу на всё, дѣйствуетъ также на сердце, возбуждая его къ сладкому томленію, которое никакъ не можетъ назваться желаніемъ покоя.
CXV.
Джулія сидѣла возлѣ Жуана, дрожа всѣмъ тѣломъ въ дрожащей его рукѣ, которой онъ охватывалъ ея станъ. Хотя она ещё слегка сопротивлялась; но, конечно, не находила во всёмъ этомъ ничего дурного: освободиться было очень легко, но, вѣроятно, въ положеніи этомъ было нѣчто привлекательное. За тѣмъ... Но одинъ Богъ знаетъ, что было за тѣмъ. Я умолкаю и даже сожалѣю, что началъ разсказывать.
СXVI.
О, Платовъ, Платонъ! ты своими глупыми фантазіями, что будто бы сила воли можетъ имѣть власть надъ сердцемъ, проторилъ дорожку для большаго числа безнравственныхъ поступковъ, чѣмъ вся вереница поэтовъ и романистовъ, взятыхъ вмѣстѣ. Ты глупецъ, шарлатанъ и фатъ! Тебѣ, просто, самому хотѣлось сѣсть на два стула разомъ.
СXVII.
Голосъ Джуліи ослабѣлъ, растаявъ во вздохахъ, и возвратился къ ней только тогда, когда уже поздно было говорить о благоразуміи. Слёзы градомъ хлынули изъ прекрасныхъ глазъ. О, еслибъ они не имѣли на-то причины! по, увы! кто можетъ соединить любовь съ воздержаніемъ? Я не скажу, чтобъ совѣсть ея вовсе не боролась съ искушеніемъ: напротивъ, она боролась, раскаивалась и уступила только съ шепотомъ: снѣгъ, нѣтъ, никогда!"
СXVIIІ.
Говорятъ, Ксерксъ обѣщалъ награду тому, кто выдумаетъ для него новое наслажденіе. Задача была трудная и, вѣроятно, стоила его величеству порядочныхъ денегъ. Что до меня, то я -- умѣренный поэтъ -- довольствуюсь небольшимъ количествомъ любви: это мое любимое времяпрепровожденіе. Я не гоняюсь за новыми удовольствіями и довольствуюсь старыми, лишь бы они были постоянны.
СХІХ.