LXXXVI.
То, что Жуанъ видѣлъ, а равно, что онъ дѣлалъ -- останется главнымъ предметомъ моего разсказа, причёмъ я, конечно, постараюсь удержаться въ границахъ, диктуемыхъ приличіемъ. Прошу помнить, что поэма моя чистофиктивное произведеніе, гдѣ нѣтъ рѣчи ни обо мнѣ, ни о моихъ близкихъ, хотя я хорошо знаю, что всякій писака не замедлитъ открыть небывалые намёки во всякой моей -- даже самой ничтожной -- фразѣ. Въ одномъ, въ чёмъ я Прошу не сомнѣваться, это въ томъ, что если я говорю что-либо, то говорю прямо, а не намёками.
LXXXVII.
Женится ли Жуанъ на третьей или четвёртой дочери какой-нибудь мудрой, ищущей жениха графини, или, выбравъ иную, болѣе достойную (съ точки зрѣнія приданаго) дѣвицу, займётся просто умноженіемъ населенія земного шара, чему законный бракъ служитъ основнымъ исходомъ, или, наконецъ, возбудитъ противъ себя судебное преслѣдованіе за излишнюю любезность --
LXXXVIII.
Всё это покажетъ намъ время. Иди же, моя поэма! Я держу пари на число твоихъ стиховъ, что ты подвергнешься такимъ же точно нападкамъ со стороны людей, любящихъ называть бѣлое чёрнымъ, какимъ подверглись всѣ самыя знаменитыя произведенія. Что жь?-- тѣмъ лучше! Я готовъ стоять одинокимъ, но никогда не соглашусь промѣнять моихъ свободныхъ мыслей на тронъ.
ПѢСНЬ ДВѢНАДЦАТАЯ.
I.
Изъ всѣхъ скверныхъ среднихъ вѣковъ, средніе года человѣка безспорно самое отвратительное время. Я даже затрудняюсь, какъ опредѣлить его. Мы колеблемся между дурачествомъ и благоразуміемъ, и сами не знаемъ хорошенько, чего хотимъ въ этотъ періодъ жизни, похожій на страницу, напечатанную избитымъ шрифтомъ на гладкой и бѣлой бумагѣ. Волосы наши начинаютъ сѣдѣть -- и мы чувствуемъ себя не тѣмъ, чѣмъ были.
II.