XIII.
Я разсказываю исторію, какъ её разсказываютъ, и не рѣшаюсь дѣлать объясненій. "Davus sum!..." {"Davus sum, non Oedipus".-- Теренцій. } Вернёмся же къ нашей парочкѣ. Прекрасная Аделина, среди вихря свѣтскихъ развлеченій, уподоблялась царицѣ пчёлъ и была зеркаломъ всего изящнаго. Ея красота дѣлала мужчинъ краснорѣчивыми, а женщинъ -- нѣмыми. Послѣднее обстоятельство должно быть признано чудомъ, тѣмъ болѣе, что оно уже не повторялось.
XIV.
Она была добродѣтельна въ великому отчаянію злословья и вышла замужъ за человѣка, котораго очень любила. Мужъ ея пользовался извѣстностью, какъ членъ разныхъ государственныхъ учрежденій, и былъ холоденъ и невозмутимъ, какъ англичанинъ, хотя, въ случаѣ нужды, умѣлъ дѣйствовать горячо и энергично. Онъ гордился и собой и ею. Свѣтъ не могъ сказать ничего дурного о нихъ обоихъ и они могли быть совершенно спокойны: онъ -- за своё достоинство, она -- за свою добродѣтель.
XV.
Какіе-то дипломатическіе вопросы, вытекшіе изъ хода дѣлъ, привели его къ частымъ и близкимъ сношеніямъ съ Донъ-Жуаномъ. При всей своей сдержанности и полномъ отсутствіи увлеченія, молодость, терпѣніе и таланты Жуана произвели впечатлѣніе на его надменный умъ и положили основаніе чувству взаимнаго уваженія, перешедшему потомъ въ то, что учтиво называютъ дружбой.
XVI.
Сдержанность и гордость сдѣлали лорда Генри очень осторожнымъ въ сужденіяхъ о людяхъ вообще, но, составивъ опредѣлённое мнѣніе разъ -- всё-равно, ложное или вѣрное -- о врагѣ или о другѣ, онъ держался его неуклонно, какъ того требуетъ гордость, неумѣющая уступать въ своёмъ торжественномъ шествіи, любящая и ненавидящая единственно по указанію своего собственнаго каприза.
XVII.
то благосклонность и ненависть, основанныя всегда на солидныхъ началахъ, что ещё болѣе укрѣпляло его предубѣжденія, были незыблемы, какъ законы персовъ и мидянъ. Въ привязанности его не было тѣхъ перемѣжающихся припадковъ обыкновенной привязанности, которая оплакиваетъ то, надъ чѣмъ слѣдовало бы смѣяться -- не было этой лихорадки, этого смѣняющагося пыла и охлажденія дружбы.