Жуанъ обладалъ сверхъ-того рѣдкимъ качествомъ для человѣка, вставшаго ради охоты зимой прежде, чѣмъ пѣтухъ возвѣстилъ наступленіе мрачнаго дня. Качество это особенно нравится женщинамъ, которымъ непремѣнно нуженъ слушатель для ихъ сладкой болтовни -- всё равно, будь онъ святой или грѣшникъ. Короче, Жуанъ не имѣлъ обыкновенья спать послѣ обѣда:
XXXVII.
Напротивъ, всегда свѣжій, весёлый и внимательный, онъ любилъ блистать въ послѣобѣденныхъ разговорахъ, всегда соглашаясь съ мнѣніями другихъ и внимая тому, что служило модной тэмой для разговора въ данную минуту. То серьёзный, то забавный, онъ, посмѣиваясь себѣ подъ носъ (о, плутъ!), никогда не позволялъ себѣ разоблачать чужихъ ошибокъ -- словомъ, это былъ лучшій собесѣдникъ, какого только можно пожелать.
XXXVIII.
Наконецъ, онъ танцовалъ... Иностранцы, вообще, превосходятъ серьёзныхъ англичанъ въ искусствѣ пантомимы... И такъ, онъ танцовалъ, и танцовалъ очень хорошо, съ увлеченіемъ и благоразуміемъ, что для искусства сѣменить ногами совершенно необходимо. Онъ танцовалъ безъ театральныхъ претензій, не какъ балетмейстеръ, предводительствующій вереницей нимфъ, но какъ джентльменъ.
XXXIX.
Поступь его была скромна и сдержанна въ границахъ -вкуса; что же касается граціи, то она обнаруживалась во всей его фигурѣ. Танцуя, онъ, какъ лёгкая Камилла, едва касался земли, гораздо болѣе сдерживая, чѣмъ выказывая свою силу. Сверхъ-того, у него былъ удивительно-вѣрный музыкальный слухъ, и въ этомъ отношеніи не могъ бы къ нему придраться самый строгій критикъ. Словомъ, герой нашъ держалъ себя классически-изящно и могъ быть принятъ за олицетворённое болеро,
XL.
Или за одинъ изъ часовъ, бѣгущихъ передъ Авророй въ знаменитомъ фрескѣ Гвидо-Рени {"Самое знаменитое изъ произведеній Гвидо-Рени въ римскихъ дворцахъ -- это его фрескъ "Аврора" въ palazzo Rospigliosi." -- Bryant. }, который одинъ стоилъ бы путешествія въ Римъ, если бы кромѣ его не оставалось ни одного обломка отъ трона древняго міра. Словомъ tout ensemble его движеній заключалъ въ себѣ грацію почти идеальную, рѣдко встрѣчаемую и никогда неподдающуюся описанію, потому-что, къ крайнему прискорбію поэтовъ и прозаиковъ, словамъ ихъ недостаётъ для этого красокъ.
XLI.