"Сверхъ того, Гидальго, такъ-какъ вы бросили въ меня такимъ подозрѣніемъ и подняли на ноги весь кварталъ, то не будете ли такъ добры, по-крайней-мѣрѣ, объявить, кого вы ищете? Какъ его зовутъ? Откуда онъ родомъ? Надѣюсь, онъ молодъ и хорошъ собой? Какого онъ роста? Если вы уже рѣшили такъ задѣть мою добродѣтель, то позвольте убѣдиться, что игра, по-крайней-мѣрѣ, стоила свѣчъ.
CLV.
"Надѣюсь, ему меньше шестидесяти лѣтъ. Въ такіе годы стоитъ ли грозить ему смертью, да я вообще ревновать, когда самъ супругъ такъ молодъ? (Антонія, дай мнѣ стаканъ воды!) Я стыжусь моихъ слёзъ: онѣ недостойны дочери моего отца. Мать моя, конечно, не думала въ часъ моего рожденія, что я достанусь въ руки такого чудовища.
CLVI.
"Можетъ-быть, вы ревнуете меня къ Антоніи, увидя, что мы спади вмѣстѣ, когда вы я ваши товарищи вломились въ дверь? Ищите же вездѣ; намъ скрывать нечего. Только я васъ прошу, если вы вздумаете сдѣлать ещё разъ такую облаву, подождите по-крайней-мѣрѣ. изъ приличія, за дверьми, пока мы одѣнемся и будемъ въ состояніи принять такое прекрасное общество.
CLVII.
"Теперь, сударь, я кончила и не скажу ни слова болѣе. Немногое, что я сказала, можетъ вамъ показать, какъ умѣетъ невинное сердце молча переносить оскорбленія, которыя стыдно даже назвать. Предаю васъ суду вашей совѣсти, пока она не призовётъ васъ къ отвѣту за ваши поступки со мной. Молю Бога, чтобъ Онъ заставилъ васъ тогда вытерпѣть больше! Антонія, гдѣ мой платокъ?"
CLVIII.
Она замолчала и упала въ свои подушки. Блѣдная, сверкая чёрными глазами сквозь потоки слёзъ, точно небо, изрѣзанное подъ дождёмъ молніями, лежала она среди разсыпавшихся, какъ покрывало, чёрныхъ волосъ, чудно обрамлявшихъ прекрасное лицо. Густыя ихъ пряди напрасно старались скрыть очаровательныя плечи, рѣзко бросавшіяся въ глаза своею снѣжной бѣлизной. Дрожащія губы были полуоткрыты и біеніе сердца слышалось сквозь порывистое дыханіе.
CLIX.