Почему въ сердцѣ Аделины могъ найти мѣсто подобный предразсудокъ (иначе чувство ея назвать невозможно) противъ такого прекраснаго, чуждаго всякихъ пороковъ, существа, одарённаго сверхъ-того всѣми совершенствами лица и тѣла -- это вопросъ и, притомъ, вопросъ очень деликатный, такъ-какъ великодушіе было въ ней врождённымъ чувствомъ. Но природа -- природа! Что же касается капризовъ, то въ ней ихъ было болѣе, чѣмъ я имѣю времени и охоты ихъ разбирать.
LIII.
Можетъ-быть, Аделинѣ не нравилось то равнодушіе, съ которымъ Аврора относилась къ свѣтскимъ мелочамъ, такъ нравящимся молодымъ женщинамъ. Нѣтъ ничего непріятнѣй -- для людей вообще и для женщинъ въ особенности -- того, ежели онѣ видятъ, что умъ ихъ унижается (какъ умъ Антонія Цезаремъ) тѣми немногими, которые смотрятъ на нихъ, какъ слѣдуетъ.
LIV.
Тѣмъ не менѣе, это не была зависть! Аделина была чужда ея, стоя гораздо выше этого жалкаго порока и но уму, и но положенію. Это не было и прозрѣніе: оно не могло пасть на ту, чьимъ единственнымъ недостаткомъ было то, что о ней нельзя было сказать ничего дурного. Нельзя было также назвать это чувство ревностью; напротивъ... Но полно гоняться за этими блудячими огнями человѣческаго духа! Однимъ словомъ, это не было... Увы! гораздо легче сказать, чѣмъ это не было, чѣмъ объяснить, чѣмъ именно это было.
LV.
Бѣдная Аврора даже и не подозрѣвала, что была предметомъ такого разсужденья. Она была въ замкѣ гостьей -- прелестной и чистѣйшей волной среди блестящаго потока молодости и достоинствъ, который отражаетъ поочередно -- то тамъ, то здѣсь -- минутный блескъ, кидаемый временемъ. Еслибъ она знала, въ чёмъ дѣло, то лишь тихо улыбнулась бы: такъ много, или -- лучше сказать -- такъ мало было въ ней дѣтскаго.
LVI.
Горделивая, внушительная осанка Аделины не производила на неё ни малѣйшаго впечатлѣнія. Она смотрѣла на окружающій её блескъ точно такъ же, какъ взглянула бы на свѣтящагося жучка, чтобъ тотчасъ же обратить глаза свои снова къ звѣздамъ, съ жаждой болѣе возвышеннаго свѣта. Жуанъ былъ для нея необъяснимымъ существомъ, такъ-какъ она не считала себя Сивиллой новыхъ нравовъ общества. Тѣмъ не менѣе, блескъ этого пышнаго метеора нимало её не ослѣплялъ, потому-что она, вообще, но слишкомъ довѣряла наружности.
LVII.