"Не пробуйте съ нимъ заговаривать, когда онъ проходитъ ночью но заламъ: онъ не отвѣтитъ вамъ. Онъ скользитъ неслышной походкой и является внезапно, какъ роса на травѣ. Молитесь за упокой души Чёрнаго Монаха! Каковы бы ни были его молитвы за насъ -- благія или зловѣщія -- всё-равно молитесь за упокой его души!"
XLI.
Аделина умолкла и рокотъ струнъ, звенѣвшихъ подъ ея пальцами, замеръ. Наступила обыкновенная въ такихъ случаяхъ минута, пролетающая между пѣніемъ и выраженіемъ одобренія слушателей. Затѣмъ, раздались аплодисменты, требуемые учтивостью, и посыпались похвалы композиціи, чувству и выразительности, немало сконфузившія исполнительницу.
XLII.
Прекрасная Аделина хотя и не придавала особеннаго значенія своему таланту и смотрѣла на него болѣе, какъ на пустое времяпрепровожденіе, которымъ пользовалась только для собственнаго удовольствія, тѣмъ не менѣе снисходила иногда безъ всякихъ претензій (если только не назвать претензіей самое снисхожденіе) на просьбы присутствовавшихъ, и съ гордой улыбкой предавалась подобнымъ упражненіямъ, чтобы показать, къ чему она способна, если только захочетъ.
XLIII.
Въ этомъ случаѣ (говорю вамъ это на ухо) она -- простите меня за педантичность сравненія -- попирая гордость другихъ, выказывала этимъ свою собственную, ещё большую гордость, подобно философу-цинику, попиравшему гордость Платона и думавшему заставить мудреца придти въ ярость но поводу испорченнаго ковра; но "Аттическая пчела" нашла утѣшенье въ своёмъ собственномъ отвѣтѣ.
XLIV.
Такимъ - образомъ, Аделина, когда была въ хорошемъ расположеніи духа, дѣлала шутя то, что диллетанты дѣлаютъ съ такою важностью, и тѣмъ затьмѣвала ихъ полу профессію, такъ-какъ слишкомъ частое выказываніе своихъ талантовъ дѣйствительно обращается въ нѣчто въ этомъ родѣ, что извѣстно всякому, слышавшему миссъ такую-то или леди такую-то, выступающими для того, чтобъ плѣнять общество или свою мамашу.
XLV.