Были ли глаза его открыты?-- Да!-- и ротъ также. Извѣстно, что изумленіе дѣлаетъ насъ нѣмыми, оставляя ворота, сквозь которыя проскользаетъ наше краснорѣчіе, такъ широкорастворенными, словно длинная рѣчь должна изъ нихъ излиться. Таинственные звуки всё приближались -- звуки, страшные для смертнаго уха. Его глаза и ротъ, какъ сказано, были открыты. Что же открылось затѣмъ?-- дверь!
СXVI.
Она отворилась съ какимъ-то адскимъ трескомъ, точно врата ада. "Lasciate ogni speranza voi die cntratc!" Скрипъ петель, казалось, произносилъ что-то ужасное, подобно стиху Данта или этой строфѣ, или, наконецъ... но въ подобныхъ случаяхъ оказываются слабыми всякія сравненій. Достаточно одной тѣни, чтобъ устрашить героя! Да и что же можетъ защитить матерію отъ духа?-- и вотъ почему она дрожитъ при его приближеніи.
СXVII.
Дверь отворилась по вдругъ, а медленно, подобно полёту морского альбатроса, мѣрно несущагося на своихъ широкихъ крыльяхъ. Отворилась и затворилась опять, хотя не совсѣмъ, но оставивъ широкую щель, въ которую падалъ свѣтъ отъ свѣчей, горѣвшихъ въ комнатѣ Жуана. Ихъ было двѣ и обѣ горѣли яркимъ огнёмъ. На порогѣ дверей появилась величаво-мрачная фигура Чёрнаго Монаха, точно тёмное пятно, затемняющее самый мракъ.
СXVIIІ.
Донъ-Жуанъ вздрогнулъ точно такъ же, какъ въ предшествовавшую ночь; но минуту спустя, когда это первое чувство прошло, ему пришло въ голову, что онъ ошибся и, вслѣдъ затѣмъ, ему уже стало стыдно за свою ошибку. Его собственный духъ возсталъ въ нёмъ и успокоилъ мгновенно дрожавшіе члены, доказавъ тѣмъ, что тѣло и душа, соединённыя вмѣстѣ, стоятъ, во всякомъ случаѣ, безтѣлеснаго духа.
СХІХ.
Затѣмъ страхъ его обратился въ гнѣвъ, а гнѣвъ въ ярость. Онъ поднялся съ мѣста и приблизился къ двери. Призракъ отступилъ; но Жуанъ, рѣшившійся допытаться во что бы то ни стало истины, храбро пошелъ за нимъ. Оледенѣвшая-было кровь растопилась и онъ готовъ былъ на всё, лишь бы узнать тайну. Призракъ погрозилъ рукой, отступилъ ещё и, наконецъ, остановился неподвижно возлѣ старинной стѣны.
CXX.