Жуанъ протянулъ руку -- силы небесныя! не ощутивъ ни духа, ни тѣла, она встрѣтила холодную стѣну, на которой играли серебристые лучи мѣсяца, перехватываемые скульптурными украшеніями. Жуанъ содрогнулся, какъ содрогается даже самый храбрый человѣкъ, когда не можетъ уяснить себѣ причины своего страха, не странно ли, что появленіе одного призрака способно устрашить больше, чѣмъ цѣлая непріятельская армія?
СХХІ.
Призракъ, однако, стоялъ по-прежнему: голубые глаза его сверкали далеко не такъ, какъ смотрятъ неподвижные глаза мертвеца. Всего удивительнѣе было то, что могила пощадила нѣжное дыханіе призрака. Выбившаяся изъ-подъ капюшона прядь волосъ обличала, что монахъ былъ блондинъ; а когда лучи мѣсяца, прорвавшись сквозь плющъ, висѣвшій въ окнахъ, освѣтили его лицо, то можно было даже разсмотрѣть два ряда жемчужныхъ зубовъ, бѣлѣвшихъ между коралловыми губками.
CXXII.
Тогда Жуанъ, исполненный недоумѣнія и побуждаемый любопытствомъ, протянулъ другую руку... О, чудо изъ чудесъ!-- она встрѣтила упругую и тёплую грудь, подъ которой слышалось біеніе горячаго сердца, причёмъ онъ увидѣлъ, подобно большинству людей, умудрённыхъ опытомъ, что впалъ въ глупѣйшую ошибку, коснувшись, въ смущеньи, стѣны, вмѣсто того, чего искалъ.
СХХІІІ.
Призракъ -- если только это былъ призракъ -- казалось, обладалъ самой нѣжной душой, какая когда-либо гнѣздилась подъ святой рясой. Подбородокъ съ ямочкой и бѣлоснѣжная шея обличали нѣчто очень похожее на плоть и кровь. Но вотъ ряса и чёрный капюшонъ свалились на полъ и открыли -- увы! зачѣмъ это случилось такъ!-- прелестную, роскошную -- но отнюдь не гигантскую -- фигуру ея сіятельства, шаловливой герцогини Фицъ-Фолькъ!
А. Соколовскій.
ДОНЪ-ЖУАНЪ.
1. В. Любичъ-Романовича. (Донъ-Жуанъ, поэма Лорда Байрона. Вольный переводъ В. Любичъ-Романовича. Два тома. Спб. Въ типографіи Е. Фишера. 1847.