LXXII.
Седьмой день! а вѣтра всё нѣтъ. Палящее солнце жгло ихъ тѣла, распростёртыя неподвижно, какъ трупы. Вся надежда была на вѣтеръ, а вѣтра -- нѣтъ какъ нѣтъ. Дико глядѣли они другъ на друга. Вода, вино, припасы -- всё было истреблено. При взглядѣ на ихъ лица, можно было безъ словъ прочитать, какія каннибальскія мысли начали зарождаться въ ихъ волчьихъ глазахъ.
LXXIII.
Наконецъ, одинъ шепнулъ что-то на-ухо своему сосѣду, тотъ шепнулъ слѣдующему -- и такимъ-образомъ сказанное обошло всё общество. Послышался глухой ропотъ, превратившійся скоро въ дикій, зловѣщій говоръ. Каждый узналъ въ мысли сосѣда свою собственную, подавляемую до -того. Наконецъ, всѣ заговорили о жребіи мяса и крови и о томъ, кто долженъ умереть, чтобъ накормить собой своихъ товарищей.
LXXIV.
Впрочемъ, прежде чѣмъ дойти до этого, они изгрызли нѣсколько кожаныхъ шапокъ и остатки башмаковъ. Затѣмъ, каждый отчаянно оглянулся, вовсе не желая принести себя въ жертву первымъ. Наконецъ, было рѣшено бросить жребій. Свернули билетики -- но изъ чего? О, какъ тяжело выговорить это моей Музѣ! Не имѣя бумаги, они силой отняли у Жуана письмо Джуліи.
LXXV.
Жребіи были готовы, смѣшаны и розданы, среди ужасающаго безмолвія. При раздачѣ, казалось, былъ на минуту забытъ самый голодъ, продиктовавшій, подобно прометееву коршуну, эту мѣру. Никто не предлагалъ её въ частности: она явилась сама собой, какъ неотразимое требованіе природы, предъ которымъ никто не могъ быть исключёнъ. Жребій палъ на несчастнаго учителя Жуана.
LXXVI.
Онъ просилъ только, чтобъ ему дали умереть отъ кровопусканія. Бывшій тутъ цирюльникъ взялъ свои инструменты и такъ ловко выпустилъ ему кровь, что трудно было опредѣлить минуту, когда Педрилло умеръ. Умеръ онъ, какъ родился, вѣрнымъ католикомъ, подобно большинству людей, умирающихъ въ вѣрѣ своихъ отцовъ. Передъ смертью, онъ поцѣловалъ маленькое Распятіе и, затѣмъ, предоставилъ въ распоряженіе цирюльника шейную и ручныя жилы.