LXXXVII.
Среди этой умиравшей толпы было два отца и два сына, изъ которыхъ одинъ, хотя и болѣе крѣпкій на видъ, умеръ, однако, первымъ. Матросъ, сидѣвшій возлѣ и замѣтившій его смерть, сказалъ объ этомъ отцу. Тотъ бросилъ на него холодный взглядъ и сказалъ только: "Да будетъ воля неба!-- я не могу тутъ ничего сдѣлать!" Затѣмъ, не проронивъ ни одной слезы, ни одного вздоха, равнодушно смотрѣлъ онъ, какъ трупъ бросили въ море.
LXXXVIII.
Сынъ другого старика былъ болѣе слабаго и нѣжнаго сложенія, однако оказался выносливѣе и покорялся общей судьбѣ съ тихой покорностью. Онъ говорилъ мало, и порой даже улыбался, чтобъ хоть нѣсколько облегчить горе отца, возраставшее съ каждой минутой, при мысли о скорой разлукѣ.
LXXXIX.
Склонясь надъ сыномъ, сидѣлъ онъ, не отрывая глазъ отъ его лица, отиралъ пѣну съ его губъ и всё смотрѣлъ неподвижно. Когда пошелъ, наконецъ, желанный дождь и юноша, открывъ впалые, уже подёрнутые тусклой оболочкой смерти, глаза, казалось, ожилъ на минуту, отецъ выжалъ изъ мокрой тряпки нѣсколько капель дождевой воды въ ротъ умиравшаго мальчика; но это было уже напрасно.
XC.
Мальчикъ умеръ. Отецъ долго смотрѣлъ на тѣло, держа его въ рукахъ. Даже и тогда, когда смерть уже явно была несомнѣнной и трупъ тяжело давилъ ему руки, безъ малѣйшаго біенія сердца и безъ малѣйшей надежды, онъ всё ещё продолжалъ на него смотрѣть, пока волны не унесли брошенной въ нихъ добычи. Тогда отецъ, задрожавъ, упалъ самъ навзничь и только одно судорожное вздрагиванье членовъ обличало ещё, что онъ живъ.
ХСІ.
Вдругъ радуга, прорѣзавъ тёмные облака, засіяла надъ ихъ головами, вымѣривъ небесное пространство и упёршись концами въ зыбкую, морскую лазурь. Часть неба, заключавшаяся внутри, казалась гораздо свѣтлѣе остальной. Чудные цвѣта разростались и вѣяли въ воздухѣ, какъ знамя свободы. Но скоро блестящій кругъ разорвался на части и мало-по-малу исчезъ изъ глазъ несчастныхъ.