СХСІІІ.
Бѣдная Гаида! бѣдный Жуанъ! они были такъ прекрасны и такъ страстно любили другъ друга. Никогда, со времени прародителей, не рисковала вѣчнымъ проклятіемъ болѣе прелестная парочка. Гайда, конечно, слыхала и о Стигійской рѣкѣ, и объ адскомъ огнѣ, и о чистилищѣ, но тутъ позабыла о всёмъ, и, притомъ, какъ разъ въ ту минуту, когда надо было всего тверже помнить слышанное.
CXCIV.
Глаза ихъ, смотрѣвшіе другъ на друга, сверкали отраженными лучами мѣсяца. Бѣлая ручка Гайды поддерживала голову Жуана; его же руки обнимали ея станъ, теряясь въ волнахъ разсыпавшихся волосъ. Она сидѣла у него на колѣняхъ, и оба, казалось, пили дыханье другъ друга, превратившееся, наконецъ, въ одинъ страстный шепотъ. Такимъ-образомъ они представляли собой античную, греческую группу, полуобнаженную, любящую и живую.
CXCV.
Когда же моментъ одуряющаго блаженства прошелъ, и Жуанъ забылся сномъ на ея рукахъ, она не заснула, но нѣжно, хотя крѣпко, поддерживала его голову на своей прелестной груди. Порой бросала она взглядъ на небо, потомъ на его блѣдную щеку, согрѣтую прикосновеніемъ ея груди, прижатую къ ея сердцу, восхищённому мыслью, какое счастье оно ему принесло и приноситъ ещё.
СXCVI.
Ребёнокъ, восхищающійся огнёмъ, грудное дитя, припадающее къ груди, святоша, благоговѣющій передъ просвирой, арабъ, принимающій гостя, морякъ, видящій, какъ непріятельское судно спускаетъ флагъ, скряга, любующійся своимъ сундукомъ -- всѣ они счастливы по-своему, но счастье ихъ не сравнится съ блаженствомъ -- любоваться на заснувшаго любимаго человѣка.
CXCVII.
Онъ спятъ такъ тихо, такъ очаровательно! Вся его жизнь сливается съ нашей! Безпомощный, неподвижный, нечувствующій того счастья, которое намъ даётъ! Всё, что онъ чувствовалъ, что далъ, что перенёсъ или заставилъ перенесть насъ,-- всё скрыто въ глубинѣ, непроницаемой для глазъ! Онъ лежитъ со всѣми своими прелестями и слабостями, прекрасный, какъ тихая смерть, но безъ внушаемаго ею ужаса.