"Въ третій разъ Франческо Фоскари пришлось присутствовать при судебномъ допросѣ своего сына, и въ первый разъ онъ услышалъ, что сынъ вполнѣ признаетъ взведенное на него обвиненіе, спокойно удостовѣряя, что "преступленіе" (если его поступокъ дѣйствительно былъ преступнымъ) совершено имъ намѣренно и предумышленно, съ единственною цѣлью добиться того, чтобы его привезли опять въ Венецію, хотя бы въ качествѣ подсудимаго. Однако, это добровольное сознаніе показалось его подозрительнымъ судьямъ недостаточнымъ: они нашло, что слишкомъ легкое признаніе вины равносильно слишкомъ упорному ея отрицанію, и потому заключили, что необходимо заставить самообвинителя отказаться отъ этого показанія -- тѣмъ же способомъ, какой въ прежнее время примѣнялся ими для вынужденнаго сознанія подсудимаго въ своей виновности. И вотъ опять отцу пришлось видѣть, какъ его сына поднимали на дыбу не меньше тридцати разъ, чтобы заставить его, подъ вліяніемъ этой пытки, провозгласить себя невиновнымъ. Но эта жестокость оказалась напрасною -- и по окончаніи пытки страдалецъ былъ перенесенъ въ покоя дожа, истерзанный, окровавленный, въ безчувственномъ состояніи, но не отказавшійся отъ первоначальнаго своего заявленія. Съ другой стороны, и его гонители также остались при своемъ: они опять приговорили ого къ ссылкѣ, съ добавленіемъ, что первый годъ ея онъ долженъ провести въ тюрьмѣ. Прежде отправленія въ ссылку ему было разрѣшено свиданіе съ его семействомъ. Сануто, можетъ быть, и самъ не сознавая всей трогательности своего разсказа, повѣствуетъ, что дожъ Фальеро былъ дряхлый старецъ, ходившій, опираясь на клюку; придя въ ту комнату, гдѣ находился его сынъ, онъ обратился къ нему съ такою твердостью, что можно было подумать, что онъ говоритъ съ постороннимъ, а между тѣмъ, вѣдь это былъ единственный его сынъ! "Ступай, Джакопо", отвѣтилъ дожъ на послѣднюю просьбу сына еще разъ ходатайствовать о помилованіи: "ступай и подчинись волѣ нашей родины, не думая искать ничего иного". Это проявленіе самообладанія было свыше силъ немощнаго духа стараго дожа, но его дряхлаго тѣла: выйдя изъ комнаты, онъ упалъ безъ чувствъ на руки своей свиты. Джакопо былъ отправленъ въ Кандію, заключенъ въ тюрьму и вскорѣ освобожденъ оттуда смертію.

"Франческо Фоскари, еще болѣе несчастный вслѣдствіе утраты сына, продолжалъ жить, но горе и слабость здоровья лишили его возможности съ должнымъ вниманіемъ относиться къ высокимъ обязанностямъ своего сана: онъ уединился въ своихъ покояхъ, никуда не выходилъ и даже пересталъ присутствовать въ засѣданіяхъ Совѣта. Отъ этого недостатка дѣятельности со стороны высшаго сановника въ государствѣ не могло пройзойти на практикѣ никакихъ неудобствъ, такъ какъ венеціанская конституція въ достаточной степени предусматривала временное прекращеніе личныхъ занятй дожа, а замѣстителемъ его какъ въ Совѣтѣ, такъ и въ различныхъ оффиціальныхъ случаяхъ, являлось особо уполномоченное для этого лицо. Наконецъ, преклонный возрастъ дожа и постигшее его тяжкое горе требовали, казалось бы, снисходительнаго отношенія къ его слабости, тѣмъ болѣе, что этою снисходительностью ему все равно недолго пришлось бы пользоваться. Но на старика обрушились еще и дальнѣйшія бѣдствія. Въ 1467 г. однимъ изъ трехъ главныхъ членовъ Совѣта Десяти былъ назначенъ Джакопо Лоредано, принадлежавшій къ фамиліи, которая долгое время находилась въ наслѣдственной враждѣ съ домомъ Фоскари. Его дядя Пьотро, получивъ на дѣйствительной службѣ высокій санъ венеціанскаго адмирала, по возвращеніи своемъ въ Венецію сталъ во главѣ политической партіи, явно враждебной дожу; онъ вызывалъ рукоплесканія своими рѣчами въ Совѣтахъ и достигъ такого вліятельнаго положенія, что большинство нерѣдко оказывалось на его сторонѣ. Однажды, въ минуту досады, у Фоскари вырвалось, въ засѣданій Сената, рѣзкое выраженіе, что онъ никогда но будетъ считать себя на самомъ дѣлѣ дожемъ, пока живъ Пьетро Лоредано. Вскорѣ послѣ этого, адмиралъ, которому было поручено командованіе одною изъ армій, мобилизованныхъ противъ Висконти, скоропостижно умеръ на военномъ банкетѣ, устроенномъ во время краткаго перемирія,-- и эту смерть поставили въ связь съ угрожавшими ему словами Фоскари. Замѣчено было также, что и братъ его, Марко Лоредано, занимавшій должность аввогадора (си. примѣч. къ "Марино Фальеро", умеръ подобнымъ же образомъ въ то время, когда онъ готовился выступить обвинителемъ одного зятя Фальеро въ расхищеніи государственной собственности. Глухіе слухи, вызванные этими несчастными совпаденіями (конечно, это были не болѣе, какъ только совпаденія), показались мало правдоподобными и были отвергнуты или забыты всѣми, кромѣ лишь одного человѣка. Джакопо, сынъ одного и племянникъ другого изъ умершихъ Лоредано, вполнѣ повѣрилъ этому обвиненію, написалъ на гробницѣ своего отца въ монастырѣ св. Елены, что онъ умеръ-отъ отравы, далъ торжественную клятву неутомимо добиваться возмездія и, въ концѣ концовъ, эту клятву исполнилъ.

"Еще при жизни Пьетро Лоредано, Фоскари, желая положить конецъ враждѣ заключеніемъ семейнаго союза, предложилъ одному изъ сыновей своего соперника руку своей дочери. Молодой человѣкъ, увидѣвъ предложенную ему невѣсту, открыто высказалъ, что она ему не нравится, и крайне нелюбезно отказался отъ брака съ нею, такъ что вмѣсто примиренія произошла новая ссора, въ которой Фоскари могъ считать себя наиболѣе оскорбленной стороной. Но Джакопо Лоредано былъ иного мнѣнія. Годъ за годомъ онъ злобно выжидалъ удобнаго времени для своей мести; наконецъ, это время настало, когда онъ занялъ вліятельное положеніе въ совѣтѣ Десяти. Опираясь на авторитетъ своего высокаго сана, онъ внесъ предложеніе о низверженіи стараго дожа, которое, впрочемъ, сначала принято было холодно: люди, дважды не допустившіе дожа до добровольнаго сложенія своего сана, не могли не видѣть, что требованіе отреченія противорѣчило бы ихъ собственнымъ словамъ и дѣйствіямъ. Для обсужденія этого предложенія была избрана юнта, въ числѣ членовъ которой, назначенныхъ Великимъ Совѣтомъ, находился братъ самого дожа, прокураторъ св. Марка, Марко Фоскари, совершенно даже и не подозрѣвавшій о той цѣли, съ какою юнта была созвана. Совѣтъ полагалъ, что устранить его отъ этого дѣла значило бы -- возбудить подозрѣнія, между тѣмъ какъ участіе его могло бы придать всему процессу характеръ безпристрастія. Потому-то онъ и былъ включенъ въ составъ юнты; но его не допустили къ участію въ преніяхъ, удалили въ отдѣльную комнату и потребовали клятвы, что онъ сохранитъ всѣ эти обстоятельства въ тайнѣ; въ то же время онъ долженъ былъ подписать окончательное постановленіе, въ обсужденіи котораго онъ не участвовалъ. Засѣданіе Совѣта длилось восемь дней и почти столько же ночей; результатомъ этого продолжительнаго совѣщанія было назначеніе особой депутаціи, которая должна была потребовать отъ дожа отреченія. Старецъ принялъ депутатовъ съ удивленіемъ, но твердо, и отвѣчалъ имъ, что онъ поклялся не отрекаться и, слѣдовательно, долженъ исполнить свою клятву. Такомъ образомъ, добровольное отреченіе представляется для него невозможнымъ; но если мудрый Совѣтъ признаетъ необходимымъ, то онъ можетъ сдѣлать соотвѣтствующее предложеніе Великому Совѣту объ отрѣшеніи дожа отъ должности. Между тѣмъ, Совѣтъ десяти вовсе не желалъ передавать это дѣло на обсужденіе болѣе многочисленнаго законодательнаго собранія; поэтому, принявъ на себя самовластно прерогативы, не предоставленныя ему уложеніемъ, Совѣтъ разрѣшилъ Фоскари отъ данной имъ клятвы, объявилъ должность дожа вакантною, назначилъ ему пенсію въ двѣ тысячи дукатовъ и обязалъ его въ теченіе трехъ дней выѣхать изъ дворца, подъ угрозою конфискаціи всего его имущества. Лоредано, бывшій въ ту пору очереднымъ предсѣдателемъ Совѣта, имѣлъ жестокое удовольствіе лично представить это постановленіе дожу. "А вы кто такой, синьоръ?" спросилъ дожъ у другого члена Совѣта, явившагося вмѣстѣ съ Лоредано и сразу имъ не узнаннаго.-- "Я -- сынъ Марко Меммо", отвѣчалъ тотъ.-- Ахъ, да,-- вашъ отецъ -- мой другъ, сказалъ Фоскари. Затѣмъ дожъ заявилъ, что онъ охотно исполнитъ волю свѣтлѣйшаго Совѣта, и, сложивъ съ себя головной уборъ и облаченіе дожа, отдалъ депутатамъ свое кольцо, которое тутъ же было сломано. На слѣдующее утро, когда онъ собирался выѣхать изъ дворца, ему было предложено удалиться по боковой лѣстницѣ, чтобы не встрѣчаться съ толпою, собравшеюся на дворцовомъ дворѣ. Фоскари спокойно и съ достоинствомъ отказался исполнить это требованіе и заявилъ, что онъ сойдетъ по тѣмъ же самымъ ступенямъ, по которымъ взошелъ тридцать лѣтъ тому назадъ. И въ самомъ дѣлѣ, онъ, съ помощью своего брата, медленно спустился по Лѣстницѣ Гигантовъ. Дойдя до послѣдней ступени, онъ отложилъ свой жезлъ и, обернувшись къ дворцу, произнесъ слѣдующія прощальныя слова: "Мои заслуги водворили меня въ твоихъ стѣнахъ; злоба враговъ моихъ изгоняетъ меня изъ этихъ стѣнъ!" Фоскари былъ непріятенъ только для олигарховъ; народъ всегда любилъ его и, конечно, и въ эту послѣднюю минуту вполнѣ ему сочувствовалъ. Но венеціанскіе тираны постарались заглушить даже народное чувство: въ тайнѣ люди могли сколько угодно жалѣть о своемъ оскорбленномъ и униженномъ государѣ, но всякое явное выраженіе этого сожалѣнія было строго запрещено Совѣтомъ, который подъ страхомъ смертной казни запретилъ даже произносить имя Фоскари. На пятью день по низложеніи Фоскари, долженъ былъ быть избранъ Паскале Малипіери. Низложенный дожъ узналъ объ избраніи своего преемника по звону колоколовъ св. Марка. Онъ старался подавить свое волненіе; но отъ сильнаго огорченія у него лопнулъ кровеносный сосудъ, и черезъ нѣсколько часовъ онъ скончался".

-----

Относительно общаго характера этой трагедіи, въ связи съ усвоенными Байрономъ пріемами драматической техники, Джеффри замѣтилъ, что она представляетъ разительный примѣръ неудобства, или, сказать прямо,-- нелѣпости -- жертвовать высшими цѣлями драмы ради соблюденія формальнаго условія единствъ. Весь интересъ пьесы сосредоточивается на молодомъ Фоскари, который, несмотря на запрещеніе закона, рѣшился самовольно вернуться изъ изгнанія, побуждаемый неодолимою тоскою по родинѣ. Единственный способъ обнаружить передъ нами всю силу этого чувства, ради котораго человѣкъ не устрашился ужаснѣйшихъ страданій,-- состоялъ въ томъ, чтобы представить молодого Фоскари взвывающимъ въ ссылкѣ и показать, какъ онъ приходитъ вдали отъ родины къ рѣшенію вернуться,-- или какъ имъ овладѣваетъ сомнѣніе и мучительное колебаніе въ виду родныхъ береговъ. Тогда только передъ нами до нѣкоторой степени раскрылись бы его побужденія и сущность его необыкновеннаго характера. Но такъ какъ это находилось бы въ противорѣчіи съ требованіемъ одного изъ единствъ, то мы впервые встрѣчаемся съ молодымъ Фоскари, когда его ведутъ съ допроса; затѣмъ мы видимъ его перенесеннымъ во дворецъ дожа, припадающимъ къ стѣнамъ тюрьмы въ своемъ родномъ городѣ -- и умирающимъ отъ страха, что ему приходится разстаться съ этими стѣнами. Такимъ образомъ, мы не столько сочувствуемъ ему, сколько изумляемся, когда намъ говорятъ, что эта агонія является слѣдствіемъ не вины или преступленія, а единственно горячей любви молодого Фоскари къ своей родинѣ"...

Стр. 380. "Лоредано -- прекрасно задуманный и истинно трагическій характеръ. Глубокая и неутолимая ненависть, побуждающая его совершать самыя ужасныя жестокости, можетъ съ перваго взгляда показаться неестественной и преувеличенной. Но она представлена совершенно согласно съ исторіей. Притомъ, если принять во вниманіе причину этой ненависти -- предполагаемое участіе Фоскари въ убійствѣ его отца и дяди, жестокія понятія итальянцевъ о мести и то обычное пренебреженіе ко всякимъ проявленіямъ душевной мягкости, которымъ славились венеціанскіе патриціи, то мы поймемъ, что именно такая ненависть должна была наполнять душу гордаго венеціанца, считавшаго весь родъ Фоскари врагами не только своей фамиліи, но и своей родины". (Геберъ).

... На отдыхѣ отъ пытки.

"Сомнительно, чтобы Джакопо Фоскари во время третьяго своего процесса былъ подвергаемъ пыткѣ. Въ подлинномъ документѣ Совѣта Десяти, отъ 23 іюля 1456 г., сказано: "Si videtur vobis per еа quae dicta et lecta sunt, quod procedatur contra Ser Jac. Foscari", и историки доказываютъ (см. F. Berlan, 1 due Foscari, etc., 185:?, стр. 57), 1) что слово procedatur не есть эвфемизмъ и что его слѣдуетъ переводить просто: "долженъ быть преданъ суду"; 2) что если бы Совѣть постановилъ подвергнуть его пыткѣ, то это было бы прямо сказано, и 3) что въ двусмысленныхъ выраженіяхъ не представлялось надобности, такъ какъ постановленія Совѣта Десяти не соглашалось. Это мнѣніе раздѣляютъ С. Романинъ (Storia documentata, 1853) и P. Зенгеръ (Die beiden Foscari, 1878). Съ другой стороны. миссъ Уиль (Wiel, Two Doges of Venice, 1891) указываетъ, что, по словамъ "Хроники Дольфина", которую Берланъ оставилъ безъ вниманія, Джакопо, по окончаніи суда, оказался "изувѣченнымъ" и ему позволено было проститься съ женой и дѣтьми въ тюрьмѣ. Гете, въ своихъ бесѣдахъ съ Эккерманомъ, не удивлялся тому, что Байронъ можетъ такъ долго останавливаться на столь мучительномъ предметѣ".-- "Онъ всегда былъ мучителемъ самого себя, -- замѣтилъ Гете,-- и подобные сюжеты были для него самыми любимыми темами". (Кольриджъ).

... Вѣдь судитъ онъ

Послѣдняго единственнаго сына.