Перевод М. Т. Каченовского (1821). "Вѣстникъ Европы", No 15, 1821.
Джяуръ (*).
Отрывки 1) изъ одной Турецкой повѣсти
(*) Значитъ невѣрный. Турки такъ называютъ хрістіянъ.
Повѣсть, откуда взяты предлагаемые здѣсь отрывки, содержала въ себѣ приключенія молодой невольницы, которую Господинъ ея, по Турецкому обычаю, велѣлъ бросить въ море, какъ нарушительницу вѣрности. За нее отмстилъ Венеціянйнъ, бывшій ея любимцемъ. Венеція владѣла тогда Цикладскими островами. Незадолго передъ тѣмъ Рускіе покорили было Морею, выгнавши изъ полуострова Арнаутовъ, сихъ жестокихъ опустошителей: но Майнотамъ недозволено было ограбить городъ Мизитру, и это остановило успѣхъ предприятія. Непосредственно за тѣмъ Морея сдѣлалась театромъ всѣхъ ужасовъ военныхъ. Соч.
Ниже легчайшимъ дыханіемъ зефира испестрятся валы, гордо разстилающіеся подъ утесомъ, гдѣ покоится прахъ Аристидова соперника. Памятникъ великаго мужа господствуетъ надъ страною, которую нѣкогда рука его спасла отъ ига Персовъ. Издалека замѣчается онъ плавателемъ, вводящимъ ладію свою въ пристань. Когда увидимъ другаго Ѳемистокла?...
Климатъ прекрасный! Тамъ каждая пора года улыбкой своею благоприятствуетъ симъ плодоноснымъ островамъ, которые, открываясь взору съ высотъ Колонны {Мысъ Колонна; въ древности назывался онъ Сунійскимъ (Sunium).}, восхищаютъ душу и погружаютъ ее въ сладостную задумчивость! Океанъ въ сихъ мѣстахъ дивится поверхности водъ, едва колеблемой волнами, въ которыхъ отражаются вершины горъ, вѣнчающихъ сіи острова счастливые. Испестрится ли мгновеннымъ порывомъ вѣтерка лазуревый кристаллъ моря, отдѣлится ли имъ цвѣтокъ отъ своего стебля: то тѣ же зефиръ на крыльяхъ своихъ мгновенно разноситъ по окрестностямъ приятнѣйшій запахъ. Именно здѣсь, на здѣшнихъ холмахъ и долинахъ, соловей бываетъ любовникомъ розы {На Востокѣ очень извѣстна баснь о любви соловья и розы.}. Для сей-то несравненной красавицы пѣвецъ ночи сочиняетъ нѣжные свои аріи, и страстно любимая роза, царица садовъ, съ румянцемъ стыдливости внимаетъ пѣснямъ пламеннаго чувства; далеко отъ аквилоновъ и снѣговъ сѣверныхъ она цвѣтетъ подъ ласкающимъ дыханіемъ весеннихъ зефировъ; признательная къ щедрымъ дарамъ Природы, она испаряетъ благоуханіе, какъ ѳиміамъ благодарности и блистая богатствомъ убора, въ свою очередь украшаетъ климатъ, ей покровительствующій. Есть множество и другихъ цвѣтовъ, которыми испещрены тамошнія долины. Тѣнь рощицъ приглашаетъ любящихся подъ ихъ свѣжія вѣтви; прохладные гроты представляютъ имъ скромное убѣжище: но, ахъ! они же служатъ вертепомъ для разбойника, скрывшаго ладью свою подъ навѣсомъ скалы и подстерегающаго, не явится ли мирный плаватель на морѣ. Звѣзда вечерняя засвѣтилась, раздается цитра веселаго матроса; ночный тать поспѣшно разсѣкаетъ влагу и быстро нападаетъ на безпечную свою добычу: веселые звуки смѣняются горестнымъ стономъ 2).
Плачевенъ жребій страны, которую Природа сотворила достойною быть обиталищемъ боговъ, и которую щедро украсила своими дырами! Надобно ли, чтобъ истребитель -- человѣкъ, угождая своей лишь волѣ, райскія мѣста сіи превращалъ въ дикую пустыню? Надобно ли, чтобы онъ попиралъ ногами блестящіе цвѣты сіи нетребующіе трудовъ, неорошаемые потомъ чела его, растущіе для его удовольствія,-- цвѣты, которымъ нужна одна лишь его пощада?
Почто же въ такомъ климатѣ, гдѣ всё дышетъ спокойствіемъ и блаженствомъ, почто страсти свирѣпствуютъ съ лютою яростію? почто грабительства и убійства господствуютъ надъ очаровательной страною? Взирай на ужасную картину, вы подумаете, что адскіе духи исторглись изъ заклеповъ тартара, одолѣли вѣрныхъ серафимовъ, и гордо возсѣли на престолахъ неба! Въ такомъ состояній счастливая страна Грековъ, и таково ненавистное тиранство опустошающихъ ее Варваровъ!
Обращалъ ли кто взоръ свой на женщину, недавно умершую? Въ первый день смерти, въ сей день, когда вмѣстѣ съ жизнію кончились всѣ опасности и скорби, но когда рука тлѣнія еще не коснулась къ чертамъ лица, которыхъ красота сохраняется и послѣ роковаго вздоха, замѣчалиль вы сей видъ ангельскаго спокойствія, сію восхитительную безмятежность, сей слабой, но нѣжной румянецъ, которой мѣшается съ томной блѣдностію на неподвижныхъ ланитахъ? Ахъ, сіи печально закрытыя очи уже не мещутъ болѣе стрѣлъ огненныхъ, уже непоражаютъ сердецъ, непроливаютъ слезъ, и оледенѣвшее чело возбуждаетъ трепетѣ въ сердцѣ плачущаго наблюдателя, которой, по видимому, боится, чтобы смерть и его не заразила. Но еще нѣсколько минутѣ... Ахъ... какъ непродолжительны сіи минуты! Еще одинъ часѣ, и всѣ недоумѣнія исчезнутъ; въ продолженіе сего краткаго времени еще нехочетъ онѣ вѣрить, что судьба рѣшительно произнесла приговорѣ свой, созерцая такую кротость, такое спокойствіе въ послѣднемъ выраженіи сей головы бездушной 3).