Таковъ видѣ сего берега: это Греція, но Греція уже не живая. Ледяное спокойствіе, мертвая красота ея возбуждаешь въ насъ трепетѣ. Она тѣло безъ души; въ ней сохранилась еще та прелесть, которая не совсѣмъ исчезаетъ съ дыханіемъ жизни; но печальная красота ея представляетъ унылымъ взорамъ однѣ лишь могильныя краски: ето послѣдній лунь умирающаго сіянія, огонекъ носящійся надъ развалинами, послѣдняя мысль исчезнувшаго чувства, искра огня небеснаго, еще свѣтящая, но уже несогрѣвающая любимой земли своей.
Отечество храбрыхъ, которыхъ память пощажена столѣтіями!.. страна, гдѣ и равнины полей и пещеры горъ были убѣжищемъ свободы или могилою славы! священный храмъ геройства! что осталось отъ твоего величія? Скажите, пресмыкающіеся невольники, не здѣсь ли Ѳермопилы? Выродки свободнаго народа, скажите, какое тамъ море? какой здѣсь берегѣ? Не это ли заливѣ, не это ли скала Саламины? Да будутъ же мѣста знаменитыя снова отечествомъ Грековъ О Возстаньте и вспомните подвиги отцевъ вашихъ! Во прахѣ могилъ ихъ отъищите искры огня, которымъ сердца ихъ пламенѣли! Кто изъ васъ погибнетъ въ битвахъ благородныхъ; того имя присоединится къ именамъ безсмертныхъ предковъ, и оно будетъ ужасомъ тирановъ! Герой сынамъ своимъ оставитъ славную надежду послѣдовать родителю, и они въ свою чреду предпочтутъ смерть позору; Дѣло правое, независимость оставленная отцами дѣтямъ въ наслѣдственное достояніе, рано или поздно восторжествуетъ. Сія истина засвидѣтельствована безсмертными скрижалями твоихъ лѣтописей, о Греція! лѣтописей, передъ коими столѣтія. благоговѣютъ. Между тѣмъ какъ деспоты, мракомъ вѣковъ скрываемые, оставляютъ по себѣ однѣ лишь безъименныя пирамиды, сіе время, разрушившее колонну, воздвигнутую надъ могилою твоихъ героевъ, сохранило имъ памятникъ, превышающій величіемъ своимъ всѣ прочіе памятники -- горы отечественной земли ихъ. На нихъ Муза твоя указуетъ чужеземцу, какъ на гробницы безсмертныхъ.
Кто разскажетъ намъ продолжительную и печальную исторію о помраченномъ твоемъ величіи? Ахъ! по крайней мѣрѣ ни одинъ изъ внѣшнихъ враговъ твоихъ на могъ хвалиться одолѣніемъ твоей храбрости: ты сама ослабѣла, унизилась и подклонила выю подъ иго деспотовъ.
Что можетъ разсказывать странникъ, посѣщающій берега твои въ настоящее время? Представишь ли ему хоть одну изъ повѣстей древнихъ временъ своихъ, которая наполнила бы восторгомъ его душу? Будетъ ли онъ способенъ издавать согласные звуки, достойные той Музы, которая воспѣвала подвиги сыновъ твоихъ, когда ты сама еще раждала мужей, достойныхъ Греціи?
Люди, возростшіе въ тѣхъ же долинахъ, сіи люди, которые могли бы пламенѣть огнемъ высокаго геройства, нынѣ робкіе обитатели, невольники другаго невольника, пресмыкаются отъ колыбели до могилы... 5).
Происшествіе, которое разсказать предпринимаю, случилось - въ ихъ отечествѣ; оно печально, и никто не откажется мнѣ повѣрить, что слушавшіе въ первый разъ мою повѣсть, слушали ее со слезами.
Огромный утесъ и бросающій тѣнь свою въ волны, издали походитъ на ладью морскаго разбойника или вѣроломнаго Майнота. Страшась коварной засады, опасаясь утратить свою лодочку, рыболовѣ никогда непристаетъ къ сей гибельной бухтѣ; утомленный счастливою работой, медленно гонитъ онъ нагруженное добычею судно и правитъ его къ Леонской пристани, къ берегу болѣе надежному; ему благоприятствуетъ свѣтило, украшающее ночи въ странахъ Востока....
Кто сей всадникъ, скачущій изо всей силы? Вороной конь его неуступаетъ гебену чернымъ своимъ цвѣтомъ; подобна перекатамъ грома надъ долинами, стукъ быстраго бѣга вдали вторится ехами громовъ; пѣна удилъ его бѣлѣе пѣны волнъ разъяренныхъ. Тишина господствуетъ на равнинахъ Океана; но далекъ покой отъ сердца твоего, юный Джяуръ! Къ завтрашнему дню буря готовится нарушить молчаніе влажной стихіи; но въ груди твоей свирѣпствуютъ бури, еще болѣе ужасныя. Я незнаю тебя, ненавижу землю, гдѣ ты родился; но я узнаю на лицѣ твоемъ черты, которыхъ время немогло изгладить; несмотря на молодость твою и блѣдность, чело твое показываетъ слѣды страстей пламенныхъ, уже пожиравшихъ твою душу? свирѣпый взорѣ твой устремленъ къ землѣ, и быстрый бѣгъ подобенъ метеору зловѣщему; но я вижу въ тебѣ одного изъ невѣрныхъ, котораго сыны Магометовы должны бы предать смерти или извергнуть вонъ изъ среды своей.
Изумленные взоры мои долго слѣдовали за быстрымъ всадникомъ, и хотя скоро исчезъ онъ подобно призраку ночи, но видъ его остался напечатлѣннымъ въ душѣ моей какъ темное воспоминаніе, и ехо, повторявшее скоки борзаго животнаго, долго еще отзывалось въ моемъ слухѣ. Онъ пробѣжалъ мимо сего огромнаго камня, выдавшагося надъ бездною моря, и въ скоромъ времени скрылся за утесомъ: всякой незнакомецъ ненавистенъ тому, кто скрываетъ себя отъ человѣческихъ взоровъ, и убѣгающій въ часы полуночи проклинаетъ сіяніе всѣхъ свѣтилъ небесныхъ. Исчезая, онъ оборотилъ голову, какъ бы съ намѣреніемъ взглянуть въ послѣдній разъ; удержалъ коня своего, вдругъ поднялся ставши въ стременахъ прямо ногами... Чего ищутъ глаза его въ оливной рощѣ? Мѣсяцъ свѣтитъ надъ холмомъ; лампы въ мечетяхъ еще непогасли; ехо не повторяетъ слишкомъ отъ него далекихъ радостныхъ выстрѣловъ изъ ружей: но онъ могъ усмотрѣлъ внезапной блескъ воспаленнаго пороха, ибо нынѣшнимъ вечеромъ закатилось послѣднее солнце Рамазана, и въ сію же ночь начинается Байрамъ для вѣрныхъ мусульмановъ 5)... Но кто ты? что сдѣлалъ ты, чья одежда показываетъ чужестранца? Отъ чего взоры твои столь свирѣпы? что тебѣ до мечетей и до праздниковъ нашихъ? Какой-то ужасъ мгновенно показался на лицѣ его, на которомъ въ тужъ минуту изобразилась рѣшительная ненависть -- изобразилась не яркою внезапною краской гнѣва кратковременнаго, но блѣдностію мрамора, при бѣлизнѣ котораго мракъ могилы представляется еще болѣе печальнымъ. Голова его поникла и взоръ казался оледенѣлымъ; онъ поднялъ вверхъ руку, сдѣлалъ ею угрожающее движеніе; казалось, размышлялъ, бѣжать ли впередъ, скакать ли въ путь обратный; но онъ услышалъ ржаніе чернаго коня своего, дрожащаго отъ нетерпѣнія, и рука его упала на ефесъ сабли; ржаніе разсѣяло мгновенную задумчивость: такъ нарушается внезапно сонъ зловѣщимъ крикомъ ночной птицы.
Джяуръ вонзаетъ шпоры и вспрыгнувшій конь помчался съ быстротою Джеррида, 6), брошеннаго сильною мышцей. Онъ проскакалъ мысъ; ничто непрерываетъ молчанія, на берегу моря; невидно уже гордой головы христіанина; а онъ остановился на минуту, и вдругъ ринулся съ чрезвычайной быстротою, точно какъ бы отъ преслѣдующей смерти: этотъ мигъ былъ для души его годами воспоминаній, цѣлою жизнью скорби и цѣлымъ вѣкомъ преступленій. Для мучимыхъ любовью, ненавистію, страхомъ подобныя минуты представляютъ въ одной точкѣ всѣ огорченія минувшаго времени: и Джяуръ, чего неиспыталъ онъ въ сей мигъ размышленія о самомъ себѣ? Сей мигъ, ничтожный въ сравненіи съ каждымъ возрастомъ, показался ему вѣчностію.