Переводъ Е. Зарина, съ предисл. почет. академика Петра Вейнберга
Предисловие
Въ 1817 г. появился "Манфредъ", а 9 сентября 1821 г. Байронъ окончилъ въ Равеннѣ драматическій pendant къ этой великой поэмѣ -- своего "Каина".
Какъ ни силенъ былъ шумъ, подымавшійся въ двухъ противоположныхъ "лагеряхъ" при появленіи каждаго новаго произведенія Байрона (особенно послѣ его отъѣзда изъ Англіи), но ни одно изъ нихъ не вызвало такого взрыва, какимъ сопровождалось созданіе "Каина",-- взрыва восторговъ, благоговѣйнаго изумленія съ одной стороны и негодованія, даже формальныхъ проклятій -- съ другой. Между тѣмъ какъ благороднѣйшіе и возвышеннѣйшіе умы Англіи и Европы -- въ томъ числѣ и Гете, всегда признававшій автора "Манфреда" величайшимъ поэтомъ своего времени -- между тѣмъ какъ они привѣтствовали "мистерію" (какъ озаглавилъ Байронъ своего "Каина") какъ одинъ изъ геніальнѣйшихъ продуктовъ геніальнаго творчества,-- въ станѣ тѣхъ, которые давно уже видѣли въ Байронѣ исчадіе ада и главу "сатанинской школы", происходило неистовое волненіе другого рода. "Эта мистерія,-- писало издателю "Каина" Мёррею, одно высокопоставленное духовное лицо,-- которою вы нанесли всѣмъ намъ оскорбленіе, есть не что иное, какъ отрывокъ изъ повѣстей Вольтера и самыя непозволительныя статьи изъ "Словаря" Бейля, преподнесенныя въ неуклюжихъ десятисложныхъ кусочкахъ, чтобъ этимъ придать имъ видъ поэзіи". Еще гораздо рѣзче отозвался о "Каинѣ" авторъ брошюры, которая была въ то же время и его проповѣдью въ церкви -- подъ заглавіемъ "Сочиненія Байрона, разсмотрѣнныя по соотношенію ихъ съ христіанствомъ и обязанностями общественной жизни". Здѣсь поэтъ (и это уже далеко не въ первый разъ!) изображался какъ "противоестественное существо, которое, исчерпавъ всѣ виды чувственныхъ наслажденій и испивъ чашу грѣха до ея горьчайшихъ капель, рѣшился теперь показать, что онъ уже не человѣкъ -- даже въ своихъ слабостяхъ, а холодный, ко всему равнодушный дьяволъ". Подобныхъ обвиненій -- и въ печати, и съ церковныхъ каѳедръ -- было не мало; "наши священники -- писалъ Байронъ Т. Муру -- проповѣдуютъ объ этомъ отъ Оксфорда до Пизы -- эти негодяи и проповѣдники, которые вредятъ религіи больше, чѣмъ всѣ невѣрные, забывшіе все, что они учили въ своихъ катехизисахъ". Враждебная оппозиція обнаружилась и въ правительственныхъ сферахъ. Король Георгъ IV публично выразилъ свое неудовольствіе по поводу "богохульства и развращенности въ сочиненіяхъ Байрона". Когда, скоро послѣ напечатанія "Каина", нѣкто Бенбоу сдѣлалъ противозаконную перепечатку этого произведенія, издатель Мёррей обратился къ лорду-канцлеру съ просьбой объ охранѣ его права собственности запрещеніемъ перепечатки и для характеристики "Каина" съ нравственной и религіозной стороны сослался на "Потерянный Рай" Мильтона. Но судъ, въ лицѣ лордъ-канцлера и жюри, нашелъ эту ссылку неосновательной, такъ какъ "великая цѣль поэмы Мильтона состояла въ содѣйствіи преуспѣянію христіанства, уваженію къ нему", а цѣль Байрона "была далеко не такая невинная". И Мёррею было отказано въ его ходатайствѣ... Что касается до одобреній въ другомъ лагерѣ, то достаточно указать: на Гете, сказавшаго (правда, уже значительно позже), что "красота этого произведенія такая, какой не увидѣть міру во второй разъ"; на замѣчаніе Т. Мура, что "Каинъ" Байрона "глубоко западаетъ въ міровое сердце, и если многіе дрогнутъ отъ его кажущагося богохуленія, то всѣ падутъ ницъ передъ его величіемъ"; на слова Шелли: "Каинъ апокалиптиченъ; эта драма -- откровеніе, какое до сихъ поръ никогда еще не было сдѣлано людямъ"; на письмо къ Мёррею В. Скотта (которому Байронъ посвятилъ "Каина"), въ которомъ эта драма признается "очень великой и ужасающей", произведеніемъ, гдѣ "Муза совершаетъ такой полетъ, какой не удавался ей ни въ одномъ изъ своихъ прежнихъ воспареній", и гдѣ Байронъ является побѣдителемъ Мильтона.
Почувствовалъ ли себя Байронъ задѣтымъ и оскорбленнымъ нападками ханжей и цѣломудренныхъ блюстителей нравственности, или -- что вѣрнѣе предположить -- въ цѣляхъ болѣе матеріальнаго свойства, но онъ сталъ оправдываться отъ взводимыхъ на него обвиненій. "Такіе же вопли -- писалъ онъ къ одному изъ своихъ друзей -- подымались противъ Пристлея, Юма, Гиббона, Вольтера и всѣхъ дерзавшихъ касаться этихъ вопросовъ... Если "Каинъ" богохуленъ, то богохуленъ и "Потерянный Рай"; слова "Зло, будь моимъ добромъ" находятся вѣдь въ этой поэмѣ и произносятся Сатаной; а развѣ говоритъ что нибудь больше Люциферъ въ моей мистеріи?"..-- "Относительно религіи -- говоритъ онъ въ другомъ письмѣ -- неужели же я не могу убѣдить васъ, что у меня нѣтъ тѣхъ воззрѣній, которыя вложены въ уста моихъ дѣйствующихъ лицъ и, повидимому, привели въ ужасъ всѣхъ! что они все-таки ничто въ сравненіи съ выраженіями въ "Фаустѣ" Гете (которыя вдесятеро рѣзче) и отнюдь не сильнѣе рѣчей Сатаны Мильтона?.. Подобно всѣмъ людямъ воображенія (imaginative men), я неизбѣжно воплощаюсь въ данный характеръ въ то время, когда изображаю его, но ни на одну минуту послѣ того, какъ положилъ перо. Я отнюдь не врагъ религіи -- напротивъ. Доказательство въ томъ, что свою дочь я воспитывалъ какъ строгую католичку въ одномъ изъ монастырей, ибо я думаю, что у людей никогда не можетъ быть достаточно религіи, если ужъ необходимо имъ имѣть религію вообще. Собственно я очень склоненъ къ доктринамъ католическимъ; но если я пишу драму, то долженъ заставлять говорить то, что по моему замыслу слѣдуетъ говорить..."
О томъ, насколько были искренни эти заявленія религіознаго или, вѣрнѣе, католическаго характера, насколько они совмѣстимы съ тѣмъ, что составляетъ коренную сущность "Каина" -- будетъ рѣчь ниже.
Фундаментъ, на которомъ построена эта потрясающая трагедія человѣческой жизни -- извѣстный разсказъ Библіи о грѣхопаденіи. Библія съ раннихъ лѣтъ, даже съ дѣтства Байрона составляла (какъ и у Гете) одну изъ его любимыхъ книгъ, привлекая его конечно прежде всего своею поэтическою стороною. Въ сжатомъ и сухомъ повѣствованіи первой книги Моисея о прегрѣшеніи первыхъ людей и его послѣдствіяхъ нашелъ онъ богатый матеріалъ для выраженія поэтическою рѣчью тѣхъ вопросовъ, которые волновали его уже въ юношескіе годы и затѣмъ все сильнѣе и сильнѣе овладѣвали его умомъ и сердцемъ. Добро и зло, тайна смерти, обреченіе человѣчества на вѣчное страданіе -- все это давало такую обильную и благодарную пищу тому, кто уже по органическимъ свойствамъ своей натуры былъ поэтомъ "міровой скорби" въ ея высшемъ проявленіи, кто уже въ 1806 г., т. е. когда ему было всего восемнадцать лѣтъ, въ своемъ чистодеистическомъ, даже пантеистическомъ стихотвореніи "Молитва Природы", размышлялъ о смерти всѣхъ людей за грѣхъ одного (т. е. о томъ, что мучило его Каина) и относился враждебно къ догматической сторонѣ религіи... Собственно фактическую часть авторъ "Каина" заимствовалъ изъ разсказа Библіи только во второй его половинѣ -- послѣ изгнанія Адама и Евы изъ рая, измѣнивъ эту часть въ нѣкоторыхъ подробностяхъ: Каинъ убиваетъ Авеля не въ полѣ, нѣсколько времени спустя послѣ жертвоприношенія (какъ въ Библіи), а во время жертвоприношенія; Каинъ, по Библіи дѣлающійся отцомъ семейства уже послѣ убіенія Авеля и ухода въ изгнаніе, у Байрона сожительствуетъ со своею сестрою Адой и имѣетъ отъ нея дѣтей до совершенія преступленія; разговоръ съ Каиномъ-убійцею ведетъ и клеймо проклятія налагаетъ на него не Богъ, какъ въ Библіи, а посланный для этого Богомъ ангелъ; страшное проклятіе Евы въ Библіи не находится, оно -- сочиненіе Байрона.
Судя по тому, что "Каинъ" названъ "мистеріей" и что авторъ въ предисловіи ставитъ такое заглавіе "въ соотвѣтствіе съ старыми заглавіями, которыя давались пьесамъ на подобные сюжеты, называвшимся Mysteries или Moralities" -- можно бы предположить, что эти древнія произведенія въ драматической формѣ служили для Байрона также источникомъ, по крайней мѣрѣ относительно содержанія, фабулы. Но o знакомствѣ автора "Каина" съ мистеріями (большею частью средневѣковыми) въ подлинникѣ или переводѣ нѣтъ свѣдѣній ни у одного изъ біографовъ поэта равно какъ и въ его собственныхъ письмахъ, дневникахъ и т. п., тѣмъ болѣе, что одинъ изъ главныхъ сборниковъ мистерій на эту тему (Towneley Mysteries) былъ впервые напечатанъ уже послѣ смерти поэта; онъ могъ узнать о нихъ изъ разныхъ, посвященныхъ этому предмету сочиненій, каковыми одни изслѣдователи называютъ Dodsley Slays, другіе "Исторію англійской поэзіи" Вартона и т. д. А что общій характеръ ихъ былъ ему извѣстенъ, это видно изъ словъ предисловія къ "Каину": "отнюдь не позволилъ себѣ я тѣхъ вольностей съ сюжетомъ, которыя обыкновенно допускались въ прежнее время въ этихъ весьма свѣтскихъ по характеру произведеніяхъ въ Англіи, Франціи, Италіи, Испаніи", или изъ его письма къ Мёррею, гдѣ читаемъ: "я старательно избѣгалъ вывести на сцену самого Бога, на что были такъ щедры древнія мистеріи". Но еслибы эти послѣднія и были знакомы Байрону во всѣхъ ихъ подробностяхъ, то о вліяніи ихъ на внутренній смыслъ "мистеріи" поэта не можетъ быть и рѣчи, точно такъ же какъ осталась безъ всякаго вліянія въ этомъ отношеніи на "Фауста" Гете "Кукольная комедія о Фаустѣ", откуда онъ заимствовалъ часть своего сюжета. Во-первыхъ, въ тѣхъ представленіяхъ этого рода, гдѣ выводится на сцену Каинъ, главное, почти исключительное, мѣсто занимаетъ только братоубійство. Во-вторыхъ, дѣйствіе въ нихъ имѣетъ чисто внѣшній характеръ и психологическая сторона совершенно отсутствуетъ. Въ третьихъ, тѣ "вольности", о которыхъ говоритъ Байронъ въ своемъ предисловіи, въ высшей степени грубы и находятся въ полномъ соотвѣтствіи съ низменными вкусами той публики, которая составляла главный контингентъ зрителей на этихъ спектакляхъ. Извѣстно, что средневѣковая мистерія, въ началѣ своего существованія представлявшая собою не что иное, какъ пересказъ въ діалогической формѣ библейскихъ и евангельскихъ повѣствованій, безъ какихъ бы то ни было добавленій и измѣненій, съ теченіемъ времени восприняла въ себя, въ видѣ вставокъ и интермедій и т. п., грубо комическій, часто даже балаганный элементъ, вторгавшійся даже въ такія произведенія, какъ мистеріи о страданіяхъ и смерти Спасителя; этотъ же народный или, вѣрнѣе, простонародный комизмъ -- иногда, правда, очень здоровый и мѣткій (припомнимъ здѣсь аналогическія комедіи Плавта) -- даетъ себѣ полный просторъ во многихъ мистеріяхъ о грѣхопаденіи и его послѣдствіяхъ. Каинъ въ нихъ простой мужикъ, скупой, завистливый, грубый, непочтительно обращающійся даже съ самимъ Господомъ Богомъ {Ср. Lord Byron's Caïn und seine Quellen, von Alfred Schaffner, Strassburg, 1880.}; послѣ убіенія Авеля онъ не идетъ блуждать по свѣту съ клеймомъ проклятья на челѣ, а объявляетъ почтеннѣйшей публикѣ, что отправляется поневолѣ къ дьяволу въ лапы. При такой постановкѣ характера Каина въ мистеріи и при внѣшнемъ сюжетѣ ея представляется странною и праздною даже попытка дѣлать сравненіе ея съ трагедіей Байрона -- не только съ художественной точки зрѣнія, но и со стороны чисто историко-литературной.
Въ предисловіи къ "Каину" поэтъ упоминаетъ еще о поэмѣ Геснера "Смерть Авеля", которую онъ читалъ еще восьмилѣтнимъ ребенкомъ и изъ которой помнилъ только то, что она ему очень нравилась, а изъ подробностей -- что у Геснера жена Каина звалась Магала, жена Авеля -- Тирза. "Нравилась" она ему однако довольно странно, потому что много лѣтъ спустя онъ разсказывалъ своему пріятелю Медвину: "Поэма Геснера "Авель" была одна изъ первыхъ книгъ, которыя читалъ со мной мой нѣмецкій учитель; и между тѣмъ какъ онъ проливалъ горькія слезы надъ каждой страницей, мнѣ приходило на мысль, что всякому другому, кромѣ Каина, едва-ли можно было бы вмѣнить въ преступленіе, если бы онъ избавилъ міръ отъ такого скучнаго малаго, какимъ сдѣлалъ Геснеръ его брата Авеля". Дѣйствительно, скучнѣе этой сентиментально-идиллической и богословски-назидательной поэмы трудно представить себѣ что нибудь; центръ тяжести лежитъ въ богобоязненномъ, пасторски-добродѣтельномъ Авелѣ, а Каинъ дюжинная грубая натура, отличительное свойство которой -- зависть къ Авелю по побужденіямъ чисто матеріальнаго свойства. Выведенъ здѣсь на сцену и демонъ-соблазнитель; но этотъ Анамелехъ -- тоже созданіе совсѣмъ дюжинное, грубо-лукавое, трусливое, побуждающее Каина убить брата только для того, чтобы самому прославиться въ аду между своими собратьями-дьяволами какимъ нибудь особенно гнуснымъ дѣломъ {Ср. L. Byron's mystery "Cain" and its relation to Milton's "Paradise Lost", and Gessner's "Death of Abel" von Fr. Blumenthal. Oldenburg, 1891.}. Само собой разумѣется, что для Байрона при созданіи "Каина" сочиненіе нѣмецкаго моралиста не имѣло ровно никакого значенія.
Ссылается также Байронъ въ томъ же предисловіи на "Потерянный Рай" Мильтона, говоря, что не читалъ его съ двадцатилѣтняго возраста (а "Каинъ" написанъ въ то время, когда автору было 33 года); "но -- прибавляетъ онъ -- я до этого читалъ его такъ часто, что это все равно". Соприкосновеніе и нѣкоторая близость этихъ двухъ произведеній заключаются главнымъ образомъ въ изображеніи тамъ и тутъ падшаго духа -- у Байрона Люцифера, у Мильтона Сатаны -- и затѣмъ въ нѣкоторыхъ подробностяхъ, каковы разговоръ Каина и Люцифера въ аду и бесѣда (у Мильтона) между архангеломъ и Адамомъ при изгнаніи прародителей изъ рая, и воздушные полеты Люцифера и Сатаны. О сходствѣ между этими двумя "бунтовщиками" противъ управляющей міромъ Высшей Силы мы будемъ говорить ниже, при характеристикѣ Байроновскаго "Каина"; но какъ бы то ни было, допуская даже нѣкоторое вліяніе творца "Потеряннаго Рая" на создателя "Каина", этимъ ни мало не умаляется полная самостоятельность "Мистеріи" Байрона, тѣмъ болѣе, что Мильтоновскій Сатана, при всемъ его величіи, блѣднѣетъ и принижается при сопоставленіи его съ Байроновскимъ Люциферомъ.