Упоминается наконецъ въ предисловіи о "трамелогедіи" Альфіери "Авель", которой однако Байронъ, по его словамъ, никогда не читалъ; тѣ же, которые знакомы съ этимъ, довольно слабымъ произведеніемъ знаменитаго итальянскаго поэта, могутъ засвидѣтельствовать, что между "Авелемъ" Альфіери и Байроновскимъ "Канномъ" нѣтъ ровно никакого сходства.
-----
Фундаментъ "Каина" -- какъ уже сказано нами -- составляетъ разсказъ Библіи о грѣхопаденіи. Философскій характеръ трагедіи совсѣмъ не вяжется съ тѣмъ, что поэтъ, повидимому, принимаетъ передаваемое въ библейскомъ разсказѣ за положительный фактъ, а не за поэтическую легенду, влагая въ уста своего Каина воззрѣніе на страданіе человѣчества, какъ на послѣдствіе грѣха, совершеннаго его родителями. Но Байронъ писалъ не философскую диссертацію; мыслитель-поэтъ заслонялъ въ немъ философа въ общепринятомъ значеніи этого слова, и библейское повѣствованіе (на строгомъ слѣдованіи которому онъ однако почему-то не особенно настаивалъ) служило для него только, такъ сказать, одеждою, въ которую онъ облекалъ свои поэтически-философскія мысли. Гете усматривалъ въ исходной точкѣ мыслей Каина (т. е. самого Байрона) о вѣчномъ страданіи человѣчества полемическую сторону: возстаніе сына перваго человѣка противъ догматизма Библіи, ставившаго первородный грѣхъ причиною и источникомъ этого страданія; но врядъ ли такое чисто религіозное соображеніе руководило поэтомъ въ данномъ случаѣ.
Въ библейской легендѣ Байронъ нашелъ тѣ мотивы, которые какъ нельзя больше подходили къ его собственнымъ пессимистическимъ воззрѣніямъ на человѣческую жизнь и между ними, прежде всего -- указаніе на смерть, какъ на неизбѣжную, таинственно страшную развязку человѣческаго существованія. Мысль о смерти, о превращеніи человѣка въ ничто наиболѣе угнетаетъ Каина, хотя онъ, до встрѣчи съ Люциферомъ, не видѣлъ ея и только по словамъ отца, да слезамъ матери знаетъ,что это -- нѣчто ужасное. На вопросъ Адама: "Развѣ ты не живешь?" (за что, по его мнѣнію, надо благодарить Бога), Каинъ отвѣчаетъ: "А развѣ я не долженъ умереть?" -- Онъ "живетъ, чтобъ умереть" -- и сознаніе это тѣмъ ужаснѣе, что въ немъ непоколебимо живетъ "подлый, но непобѣдимый инстинктъ жизни", котораго онъ, несмотря на отвращеніе къ нему, не можетъ преодолѣть. И однако, въ виду этой неизбѣжной развязки жизни -- необходимость работать, чтобъ жить. Но почему же онъ осужденъ трудиться? Это новый "проклятый вопросъ", тяжело лежащій на его душѣ. Окружающіе говорятъ ему, что это воля Творца вселенной, который "благъ",-- воля, которой, слѣдовательно, должно покоряться. Но ему ли, олицетворенію титанической гордости и независимости, удовлетворяться мыслью о необходимости подчиненія волѣ кого бы то ни было, даже этой Высшей Силы, управляющей міромъ. Если онъ несетъ на себѣ это незаслуженное иго, если насильственно не сбрасываетъ его, то только потому, что лишенъ физической возможности совершить это самоосвобожденіе; покорность его только вынужденная, она ничто иное, какъ "уступка проклятью". Если не за что ему быть благодарнымъ, то еще больше не за что быть покорнымъ. Въ самомъ дѣлѣ, за что покоряться?
..... За борьбу
Съ стихіями, враждующими съ нами?
За этотъ горькій хлѣбъ, что мы ѣдимъ?
Это мрачное воззрѣніе усиливается мыслью, что такая жизнь -- вѣчный удѣлъ человѣчества. То, о чемъ всегда размышляло мыслящее человѣчество, что высказывалось еще древнѣйшими поэтами, что резюмировалось изреченіемъ "лучше не родиться, чѣмъ жить, чтобъ мучиться и въ концѣ концовъ умереть", терзаетъ и байроновскаго Каина. При взглядѣ его на своего безмятежно спящаго ребенка, при рождающейся въ немъ при этомъ мысли, что въ этомъ маленькомъ существѣ "таится сѣмя миріадъ на вѣчныя страданья обреченныхъ", онъ приходитъ къ заключенію, что младенецъ "былъ бы счастливѣй, еслибъ я вотъ взялъ его, средь сна его теперь, и раздробилъ о камни, чѣмъ остаться жить... жить для тѣхъ мученій, которыя онъ долженъ переносить и -- (что больше всего приводитъ въ ужасъ Каина) -- завѣщать" -- завѣщать всѣмъ его потомкамъ до скончанія вѣковъ...
Естественно, что все это заставляетъ неустанно работать его мысль, безпрерывно чувствовать "гнетъ мышленія", анализа, т. е. того, на чемъ зиждется вся поэзія міровой скорби. Какъ душа близнеца Каина, Манфреда, есть душа "мучимая терзаніемъ мысли безконечной, ничѣмъ неотразимой",-- какъ нѣсколько времени спустя, Леопарди, одного изъ самыхъ крупныхъ поэтовъ этой же категоріи, "дѣлало, по его словамъ, несчастнымъ державшее его въ своей власти мышленіе" -- такъ и для Байроновскаго Каина мышленіе -- главный источникъ его внутреннихъ терзаній, соединенный съ такою же мучительной жаждой знанія, или, вѣрнѣе говоря, вызывающій ее. Этотъ гнетъ тѣмъ болѣе невыносимъ для него, что онъ (опять какъ Манфредъ, какъ вообще всѣ герои Байрона) одинокъ; онъ "мыслитъ въ тиши и молча, и эту муку несетъ одинъ", не встрѣчая ни въ одномъ изъ окружающихъ его, т. е. въ своей семьѣ, "созданья, которое сочувствовало бы ему"; даже Ада, которую онъ нѣжно любитъ и которая отвѣчаетъ ему тѣмъ же, не можетъ быть его товарищемъ въ его внутреннемъ мірѣ, потому что она способна только любить и... вѣрить... И ему, подобно тому, какъ это было съ Манфредомъ и Фаустомъ, остается только вступить въ сообщество съ духами. Въ этомъ-то настроеніи онъ встрѣчается съ Люциферомъ.
Люциферъ, какъ мятежный духъ, возставшій противъ сотворившей міръ Высшей Силы -- лицо, уже съ древнѣйшихъ временъ, подъ разными наименованіями, служившее предметомъ творчества поэтовъ. Первообразомъ, прототипомъ-этихъ "бунтовщиковъ" явился Эсхиловскій Прометей въ его титанической борьбѣ съ Зевсомъ; за нимъ пошли -- (мы называемъ только самыя выдающіяся созданія въ этомъ родѣ) -- Абадонна Клопштока, Сатана Мильтона, Прометей Шелли, Люциферъ Байрона; даже добродѣтельнаго Геснера соблазнилъ этотъ типъ, представленный имъ въ образѣ Анамелеха; и въ новѣйшее время, уже послѣ Байрона, мы встрѣчаемся съ нимъ -- въ "Трагедіи Человѣчества" венгерскаго поэта Мадача и въ знаменитой "Fin de Satan" B. Гюго. Передъ Байрономъ, въ созданіи его Люцифера, несомнѣнно виталъ образъ Эсхиловскаго "Прометея", съ которымъ онъ познакомился еще въ дѣтствѣ и который уже тогда какъ нельзя болѣе гармонировалъ съ его органическимъ внутреннимъ настроеніемъ. Въ лирическомъ отрывкѣ "Прометей" это вліяніе отразилось въ нѣсколькихъ общихъ чертахъ; въ "Каинѣ" оно вылилось въ совершенно опредѣленную, титанически-грандіозную форму. Не споримъ, что и Сатана Мильтона далъ нѣкоторый матеріалъ Байрону, какъ старается напримѣръ доказать Шафнеръ въ вышеупомянутомъ изслѣдованіи объ источникахъ "Каина"; но Байроновскій Люциферъ -- созданіе до такой степени самостоятельное, до такой степени въ своей коренной сущности отличное отъ своихъ предшественниковъ, что если можетъ быть здѣсь рѣчь о вліяніи, то развѣ о вліяніи самаго образа, типа, а ужъ никакъ не поэтовъ, этотъ типъ обрабатывавшихъ. Начать съ того, что и Эсхилъ со своимъ Прометеемъ, и Мильтонъ со своимъ Сатаной стоятъ на религіозной почвѣ (мы имѣемъ въ виду только эти два созданія, оставляя въ сторонѣ Клопштоковскаго Абадонну, слезно раскаявающагося въ своихъ прегрѣшеніяхъ и жаждущаго вернуться на путь добродѣтели, а тѣмъ болѣе -- Геснеровскаго Анамелеха, трусливаго и подленькаго дьявола самаго низменнаго сорта). У Эсхила Прометей кончаетъ тѣмъ, что смиряется передъ Зевсомъ; у Мильтона сквозь независимость и широкую либеральность воззрѣній очень явственно пробивается по временамъ церковность строгаго пуританина и, какъ удачно замѣчаетъ одинъ критикъ, "догматизмъ то тутъ, то тамъ внезапно наноситъ ему ударъ въ затылокъ и внушаетъ ему мысль, что онъ, пожалуй, сказалъ ужъ черезъ-чуръ много in majorem diaboli gloriam и долженъ поскорѣе загладить этотъ промахъ". Ничего подобнаго нѣтъ у Байрона.