"Сатана Мильтона вовсе но представляетъ собою полу-человѣка, полу дьявола, въ которомъ достаточно земного для того, чтобы быть злокозненнымъ скептикомъ, и достаточно небеснаго для того, чтобы даже самую свою злокозненность облевать въ тѣнь величія. Люциферъ Байрона -- ни благородный, ни подлый врагъ; онъ не дѣлаетъ ничего и представляется ничѣмъ; ни въ его характерѣ, ни въ его описаніи нѣтъ никакой поэзіи; это -- жалкій, пресмыкающійся и болтающій дьяволъ, ничтожнѣйшій метафизикъ, лишенный даже той доли остроумія, которая могла бы спасти его отъ осужденія критики; въ его рѣчахъ нѣтъ ни поэзіи, ни здраваго смысла. Ѳома Аквинскій высѣкъ бы его не столько за его безвѣріе, сколько за его плохую логику, а св. Дунканъ поймалъ бы его за носъ прежде, чѣмъ онъ успѣлъ бы опомниться". (Журналъ "Blackwood" 1822).
"Нечестивый характеръ, который можно поставить въ вину этой мистеріи, заключается главнымъ образомъ въ томъ, что безцѣльныя и бездоказательныя богохульства, вложенныя въ уста Люцифера и Каина, оставляются безъ всякаго опроверженія, какъ будто бы самъ авторъ имѣлъ намѣреніе высказать такія именно или подобныя мысли. По крайней мѣрѣ, онъ не дѣлаетъ никакой попытки предупредить то сильное впечатлѣніе, какое онѣ оставляютъ въ умѣ читателя. Наоборотъ, всѣ доводы (если можно такъ назвать ихъ) приводимые противъ премудрости и благости Творца, выдвигаются на первый планъ съ большимъ искусствомъ. При этомъ поэтъ старался какъ можно болѣе смягчить характеры Злого Духа и перваго убійцы: дьяволъ представленъ изящнымъ, поэтическимъ, философствующимъ сентименталистомъ, чѣмъ-то вродѣ Манфреда, а Каинъ -- невѣжественнымъ, надменнымъ и своевольнымъ мальчишкой. Вмѣстѣ съ тѣмъ, Люциферъ отрицаетъ всякое свое участіе въ искушенія вы, сваливая всю вину на змѣю, которая была-де не больше, какъ только змѣей,-- и авторъ поясняетъ, что онъ допустилъ это единственно потому, что въ Книгѣ Бытія не содержится ни малѣйшаго намека на что-либо иное, а обращаться къ Новому Завѣту было бы анахронизмомъ". (Eclectic Reviewer 1822).
"Искуситель, въ длинномъ разговорѣ, сообщаетъ Каину (который, слѣдовательно, предполагается незнающимъ этого), что душа безсмертна, и что "души, что смѣютъ сознавать свое безсмертье", осуждены на вѣчныя мученія. Эта мысль, являющаяся основной моралью (если можно употребить здѣсь это выраженіе) всей пьесы, развивается въ дальнѣйшихъ словахъ Люцифера (Геберъ).
"Въ " Каинѣ", сколько помню, нѣтъ ничего противъ безсмертія души. Я подобныхъ мнѣній не придерживаюсь. Но въ драмѣ первый возмутитель и первый убійца должны были говорить соотвѣтственно ихъ характерамъ". (Байронъ).
Стр. 469.
Каинъ. Ахъ я думалъ,
Что это существо.
Къ этимъ словамъ само собою напрашивается хотя и прозаическое, но достаточно очевидное замѣчаніе, что, вѣдь, первая человѣческая семья уже давно должна была освоиться съ смертью животныхъ, которыхъ Авель убивалъ для жертвоприношеній, а потому представляется совершенно непонятнымъ, что они высказываютъ разныя предположенія и догадки о томъ, что такое смерть". (Джеффри ).
Стр. 468.
Люциферъ грѣховная приманка