Если въ его прошломъ нѣтъ оправданія для его настоящаго, -- въ его настоящемъ нѣтъ ни разумнаго, ни нравственнаго смысла для его будущаго.
Есть ли у Конрада какой-либо общій планъ? Мы знаемъ, -- его цѣль -- научить свою шайку биться даже съ сильнѣйшимъ врагомъ. Зачѣмъ? Отвѣтъ можетъ быть единственный: чтобы истребить возможно больше людей и собрать побольше добычи.
Аскетическое пропитаніе Конрада не мѣшаетъ его эпикурейскимъ наклонностямъ въ другомъ отношеніи, -- и можно недоумѣвать, причемъ хлѣбъ, коренья и вода, когда рядомъ Медора и у нея, очевидно, великолѣпное хозяйство съ драгоцѣнной утварью и даже съ служанками-танцовщицами и пѣвицами. Ихъ искусство всегда къ услугамъ мрачнаго постника, -- вмѣстѣ съ игрой Медоры на гитарѣ, а для разнообразія совмѣстное чтеніе любовныхъ исторій.
Очевидно, предъ нами не столько "человѣкъ одиночества", сколько оригинальный феодалъ: феодъ его -- островъ, вассалы -- морскіе разбойники, данники -- все человѣчество, а замокъ -- башня на утесѣ. Все остальное или вовсе не къ лицу корсару или до такой степени противорѣчиво и исключаетъ другъ друга, что можно на выборъ примѣрять къ герою тотъ или другой уборъ.
Какъ это могло произойти, -- и особенно, при томъ, условіи, когда поэма написана, повидимому, aus einem Guss, -- въ порывѣ одного цѣльнаго поэтическаго вдохновенія?
Мы знаемъ, -- какъ и почему. Въ поэмѣ, дѣйствительно, немало "изъ жизни", и, разумѣется, байроновской, -- вотъ это то вмѣшательство и создало такое странное дѣтище.
V.
Самое искреннее и вѣрное признаніе, какое только было высказано Байрономъ о себѣ: I was always violent -- "я всегда былъ неистовымъ", -- и въ послѣднее время это "неистовство" подтверждено новыми фактами, вѣрнѣе, -- почти каждый фактъ, вновь открывающійся въ біографіи Байрона, свидѣтельствуетъ о "неистовствѣ" {Ср. The Childhood and School-Days of Byron. "The Nineteenth Century" January 1898.}, особенно въ дѣтствѣ и первой молодости. Основная черта молодого Байрона: поразительное несоотвѣтсгвіе внѣшнихъ явленій съ нравственными реакціями въ его душѣ. Ударъ отвѣтъ на шутку, побои -- на вздорную болтовню даже дамы, покушеніе на убійство -- на ссору съ прислугой -- женщиной. У Байрона необыкновенно легко и свободно размахивалась рука по самымъ ничтожнымъ поводамъ, -- и, естественно, впослѣдствіи такъ же стремительно раздавалась поэтическая и прозаическая рѣчь. Мы уже слышали о Ричардѣ III по поводу сна, "проклятая страна" -- по поводу даже трудно и сказать чего именно, а разговоры о самоубійствѣ всяческими способами -- и при помощи пули, и при посредствѣ венеціанскихъ каналовъ -- слышатся въ теченіе всей жизни поэта, давшей тѣмъ не менѣе превосходную канву для "Дон-Жуана".
У Байрона до такой степени вошло въ привычку говорить страшныя и таинственныя слова, что онъ могъ ихъ импровизировать, буквально шутя и смѣясь: такъ возникло знаменитое стихотвореніе: Душа моя мрачна.
При такой психологіи неминуемо долженъ былъ возникнуть въ воображеніи поэта особый героическій образъ, идеально обобщающій бурныя неистовства гордаго юноши. Складывался этотъ образъ у Байрона такъ же, какъ часто и у обыкновенныхъ людей рисуются ихъ идеалы: всѣ черты идеала -- рѣзко подчеркнутыя и приукрашенныя, завидныя и картинныя, на взглядъ мечтателя, качества реальнаго человѣка.