Изъ Memoirs of Lord Byron, publiched by Thomas Moor.
Ты желаешь знать исторію Маргариты Коньи (Cogni) -- пишетъ Лордъ Байронъ въ письмѣ къ одному изъ своихъ пріятелей -- я разкажу ее, хотя она, можетъ быть, довольно длинна.
Лице Маргариты представляетъ прекрасный отпечатокъ физіономіи древнихъ Венеціанъ. Хотя талія ея немного высока, однакожъ тѣмъ не менѣе прекрасна и въ совершенной Гармоніи съ ея національнымъ костюмомъ.
Въ одинъ лѣтній вечеръ, въ 1817 году, я и Г***, прогуливаясь вмѣстѣ по берегу Бренты, замѣтили въ толпѣ простаго народа двухъ дѣвушекъ, прелестнѣе коихъ мы, можетъ быть, въ жизнь нашу не видывали. Около того времени, страну сію постигло великое бѣдствіе, при чемъ я оказалъ нѣкоторыя пособія. Въ Венеціи можно небольшими пожертвованіями приобрѣсти славу великодушнаго человѣка: и мою щедрость вѣроятно превозносили потому, что я Англичанинъ. Я не знаю, замѣтили ли сіи дѣвушки, что мы смотрѣли на нихъ, только одна изъ нихъ закричала мнѣ по Венеціянски: "Для чего вы, помогая другимъ, не подумаете объ насъ?" Я обратился къ ней и сказалъ: "Cara, tu sei troppo bella e giovane per aver bisogna dell' soccorso mio." -- "Еслибъ вы видѣли домъ мой и мой хлѣбъ, то не сказали бы этого, возразила она." Все это было шутя, и я, послѣ этого разговора, нѣсколько дней не видалъ ее.
Спустя нѣсколько вечеровъ послѣ того, мы снова встрѣтили этихъ двухъ дѣвушекъ, которыя обратились къ намъ гораздо серьознѣе, подтверждая истину прежнихъ словъ своихъ. Онѣ были двоюродныя сестры между собою; Маргарита была за мужемъ, а другая нѣтъ. Все еще сомнѣваясь въ справедливости словъ ихъ, я далъ совершенно другой оборотъ Дѣлу и назначилъ имъ свиданіе на завтрашній вечеръ.
Однимъ словомъ, въ короткое время мы уладили дѣла наши, и долго она одна сохраняла надо мною власть, которая часто была у ней оспориваема, но никогда не была похищена.
Могущество ея надо мною происходило болѣе отъ причинъ физическихъ: темные волосы, высокій ростъ, Венеціанская голова, прекрасные черные глаза и -- двадцать два года!.. Притомъ же она была Венеціанка во всемъ смыслѣ этого слова: языкъ, мысли, обращеніе -- все. Будучи въ высшей степени простодушна и весела, она не умѣла ни писать, ни читать и слѣдственно не могла докучать мнѣ своими письмами; и только два раза, когда я, по болѣзни моей, не могъ видѣться съ нею, она наняла публичнаго писца за 12 копѣекъ написать ко мнѣ посланіе. Съ другой стороны она была немного дика и самовластна (prepotente). Привыкши сама себѣ пролагать дорогу, когда ей было нужно, она не различала ни времени, ни мѣста, ни лицъ и, встрѣтивъ на пути какую нибудь женщину, сбивала ее съ ногъ кулачными ударами.
Прежде наiего знакомства я имѣлъ связи (relazione) съ Синьорою которая была такъ безразсудна, что однажды вечеромъ, въ Dolo, въ сопровожденіи своихъ приятельницъ стала грозить Маргаритѣ; ибо старухи, жившія въ Villegiatura, узнали по ржанію моей лошади, что я ѣздилъ поздно ночью для свиданія съ Маргаритой. Маргарита, откинувъ назадъ свой вуаль (fazziolo), отвѣчала самымъ чистымъ Венеціанскимъ языкомъ: "ты не жена его и я не жена его; ты его donna и я также его donna, твой мужъ becco и мой также becco. Да и чѣмъ ты попрекаешь мнѣ? Развѣ я виновата, что онъ любитъ меня болѣе, нежели тебя? Если ты хочешь беречь его только для себя, то пришей его къ своему платью, но не думай, что я не посмѣю отвѣчать тебѣ, отъ того что ты богаче меня." Произнесши этотъ прекрасный образецъ краснорѣчія, (который я записалъ такъ, какъ онъ былъ пересказанъ мнѣ однимъ изъ слышавшихъ), она пошла своею дорогою, оставивъ Синьору*** и толпу любопытныхъ зѣвакъ на досугѣ разсуждать объ этомъ разговорѣ.
Когда я возвратился на зиму въ Венецію, то она послѣдовала за мною, и зная, что я люблю ее" очень часто извѣщала меня. Но ея самолюбіе было необузданно. Въ Cavalchina (маскерадъ въ послѣднюю ночь карнавала, куда всякой имѣетъ входъ), она сорвала маску съ Гжи Контарини, дамы благороднаго произхожденія и съ хорошимъ поведеніемъ, единственно потому, что я подалъ ей руку. Можешь представить, какой позоръ: но это еще самая малѣйшая изъ ея глупостей!
Наконецъ она поссорилась съ своимъ мужемъ и въ одинъ прекрасный вечеръ ушла отъ него ко мнѣ. Я говорилъ ей, что это не пройдетъ даромъ; но она отвѣчала, что лучше согласится валяться на улицѣ, нежели идти къ нему, потому что онъ билъ ее, проматывалъ ея деньги и пренебрегалъ ею самымъ постыднымъ образомъ. По причинѣ полночи я позволилъ ей остаться у меня, но на другое утро не было средствъ выжить ее изъ дому. Мужъ ея прибѣжалъ ко мнѣ, началъ сердиться, кричать, плакать, умолять, чтобы она возвратилась домой. "Нѣтъ, никакъ!"-- Тогда онъ прибѣгнулъ къ полиціи, которая обратилась ко мнѣ, Я сказалъ имъ, чтобъ они взяли ее отъ меня, что-я вовсе не имѣю въ ней нужды, что она пришла ко мнѣ сама, и я не могъ выбросить ее за окно; но что въ ихъ волѣ -- проводить ее этою дорогою, или въ дверь, какъ имъ заблагоразсудится, Она пошла жаловаться къ коммиссару, но ее принудили возвратиться домой съ своимъ becco eltico, какъ она называла своего чахоточнаго мужа. Черезъ нѣсколько дней она снова ушла отъ него и, послѣ большой суматохи, поселилась у меня въ домѣ, дѣйствительно безъ моего согласія -- во всемъ смыслѣ этого слова,-- но благодаря моей безпечности и невозможности сохранишь серьознаго вида; ибо,-- какъ скоро я начиналъ сердиться, она тушками или чѣмъ нибудь заставляла меня помирать со смѣху, (а цыганка была мастерица на это!). Она знала свои способы убѣжденія и употребляла ихъ съ разборомъ и успѣхомъ, свойственнымъ всѣмъ женщинамъ; и благороднымъ и простолюдинкамъ въ равной степени.