Гжа Бензони приняла ее подъ свое покровительство и съ тѣхъ поръ она помѣшалась.-- Маргарита всегда находилась въ крайностяхъ; или плакала, или смѣялась, и наконецъ сдѣлалась такъ зла, что всѣ боялись ее: и мущины, и женщины, и дѣти. Съ силою Амазонки она соединяла нравъ Медеи. Прекрасное, но ничѣмъ неукротимое животное! Я одинъ только имѣлъ нѣкоторую власть надъ ней, и когда она видѣла, что я очень сердитъ (что въ самомъ дѣлѣ, говорятъ, ужасно), то утихала. Она была прихотлива до невѣроятности; подъ своимъ fazziolo, (обыкновеннымъ нарядомъ женщинъ низшаго класса), Маргарита была прекрасна, но увы! она вздыхала о шляпкѣ съ перьями! И что я ни говорилъ, что я ни дѣлалъ (а я говорилъ много), ничто не могло отвратить ее отъ этаго переодѣянія; первую шляпку я сжегъ, но однакожъ мнѣ скорѣе наскучило жечь ихъ, нежели ей покупать и дѣлать изъ себя каррикатуру, потому что шляпка вовсе не шла къ ней.
Потомъ ей понадобились платья съ шлейфомъ, точно какъ будто она была какая нибудь dama. Ничто не могло ее утѣшить, кромѣ l'abita colla coua или cua -- (Венеціянское слово, вмѣсто cola ) -- и какъ ея поковерканное произношеніе этого слова всегда приводило меня въ смѣхъ и тѣмъ оканчивался споръ; то она достигала своего желанія и повсюду таскала за собою этотъ проклятый хвостъ.
Между тѣмъ она била всѣхъ женщинъ, которыя жили въ нашемъ домѣ, и задерживала мои письма: однажды я засталъ ее въ размышленіи надъ однимъ изъ нихъ. Она обыкновенно старалась узнать по формѣ буквъ, не женщиной ли оно было писано, жаловалась на свое невѣжество и принимала рѣшительное намѣреніе выучиться читать, для того (какъ говорила она), чтобы распечатывать и читать всѣ письма, ко мнѣ писанныя.
Должно однакожъ отдать справедливость ея качествамъ экономки: какъ скоро вступила она въ домъ мой въ званіи donna di governor то расходы мои уменьшились въ половину и всякой сталъ лучше отправлять должность свою. Комнаты всегда были въ порядкѣ, также какъ всѣ вещи и люди, кромѣ ея.
Я имѣю многія причины думать, что она, при всемъ своемъ сумасбродствѣ, была довольно привязана ко мнѣ. Я раскажу одинъ случай. Однажды ночью, во время плаванія по Лидо, я съ своими гондольерами былъ застигнутъ бурею и гондола наша нѣсколько разъ подвергалась опасностямъ. Шляпы наши унесло вѣтромъ, лодка наполнялась водою, весла были потеряны: волнующееся Море, громъ, проливной дождь, мрачная ночь и сильный вѣтеръ!.. Возвращаясь послѣ страшной борьбы, я увидѣлъ Маргариту на крыльцѣ замка Мочениго, на берегу большаго канала; ея черныя глаза сверкали сквозь слезы; распущенные волосы, намокшіе отъ дождя, закрывали лице и грудь ея. При сильной грозѣ, вѣтеръ раздувалъ ея платье и волосы, обвивая ихъ вокругъ ея высокой таліи; молнія сверкала надъ ея головою, волны ревѣли у ногъ ея: это была совершенная Медея, сошедшая съ своей колесницы, или Сивилла, заклинающая бурю, свирѣпствующую вокругъ нее. Одно лишь живое существо, съ голосомъ въ эту минуту, выключая насъ! Увидя меня внѣ опасности, Маргарита не стала дожидаться моего приближенія, но, прокричавъ издали: ah! can'della Madonna, è esto il tempo per andar al Lido?" {А собака! время развѣ теперь кататься по Ладо!} убѣжала домой, гдѣ утѣшала себя, ругая матросовъ за то, что они не предузнали прежде il temporale. Люди сказывали мнѣ, что только единогласный отказъ гондольеровъ -- Отчалить отъ берега въ эту минуту -- былъ въ состояніи отклонить ее отъ намѣренія -- ѣхать за мною въ лодкѣ. Послѣ этой неудачной попытки, она, во время самой сильной грозы, сѣла на нижнихъ ступеняхъ замка, и ничто не могло ни успокоить ее, ни заставить сойти съ мѣста. Радость ея при видѣ меня была смѣшана съ какою-то лютостію: живое изображеніе восторговъ тигрицы, дрыгающей надъ своими дѣтьми!..
Между тѣмъ царствованіе ея приближалось къ концу: по прошествіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ съ нею никакъ нельзя было, сладить. Безпрестанныя жалобы, частію справедливыя, частію ложныя (вѣдь у любимцевъ нѣтъ пріятелей), принудили, меня разстаться съ нею. Я ласково сказалъ ей, что уже: пора возвратиться ей домой,-- (въ услуженіи у меня она приобрѣла достаточную сумму денегъ, какъ для удовлетворенія своихъ потребностей, такъ и для прокормленія матери и: пр.); она не соглашалась оставишь моего, дома. Я крѣпко настаивалъ; она начала грозить мнѣ ножемъ и мщеніемъ. Я, сказалъ, ей, что, такія игрушки я видалъ давно, когда объ ней и въ поминѣ еще не было, и что если ей угодно начать подобныя забавы, то ножъ и даже вилка на столѣ моемъ -- "къ ея услугамъ, но что ей очень трудно испугать меня. На другой день она вошла ко мнѣ во время обѣда, (разбивши прежде, вмѣсто пролога, стеклянную дверь изъ передней на лѣстницу), и, подошедши прямо къ столу, вырвала у меня изъ рукъ ножъ, обрѣзавъ мнѣ слегка мизинецъ. Хотѣла ли она употребить этотъ ножъ; противъ меня, или противъ себя -- не знаю: вѣроятно ни то, ни другое. Но Флетчеръ, схвативъ ее за руки, отнялъ у ней ножъ. Тогда я кликнулъ моихъ лодочниковъ, велѣлъ имъ приготовить гондолу и отвезти Маргариту домой, строго наказавъ имъ однакожъ, чтобъ они тщательнѣе смотрѣли за ней и не допустили ее причинишь себѣ какой нибудь вредъ. Она казалась очень покойною и сошла съ лѣстницы. Я снова принялся за обѣдъ.
Вдругъ слышу ужаснѣйшій шумъ; выбѣгаю на дворъ и вижу толпу людей, которые несли ее на рукахъ: она бросилась въ каналъ. Не думаю, чтобы Маргарита была намѣрена погубить себя; но вспомнивъ, какъ боятся моря и даже не слишкомъ глубокихъ мѣстъ тѣ, которые не умѣютъ плавать (особенно Венеціяне, хотя они живутъ, такъ сказать, на волнахъ), вспомнивъ -- какъ было поздно въ то время, какая темная и холодная ночь, -- невольно подумаешь, что ей очень хотѣлось этого. Ее вытащили безъ большаго труда; она не причинила себѣ никакого зла; кромѣ того, что проглотила нѣсколько глотковъ соленой воды и искупалась въ холодной банѣ.
Я отгадалъ намѣреніе ея снова расположиться у меня въ домѣ -- и послалъ за докторомъ, который сказалъ мнѣ, сколько потребно часовъ на то, чтобы ей совершенно оправишься; тогда я съ твердостію произнесъ свой рѣшительный приговоръ: "я даю тебѣ это время и болѣе, если нужно; но по истеченіи назначеннаго срока ежели ты не оставишь моего дома, то я его оставлю."
Всѣ люди мои бросились меня упрашивать; Маргарита была ихъ всегдашнимъ страшилищемъ, и, теперь, казалось, они онѣмѣли отъ ужаса: они начали уговаривать меня -- послать въ полицію, просить караулъ и проч. и проч. Я, разумѣется, ничего этого не дѣлалъ, будучи увѣренъ, что и безъ того могу кончить все такъ, какъ мнѣ хочется; притомъ мнѣ не въ первый разъ имѣть дѣло съ мегерами, и я зналъ ихъ уловки.
Я спокойно отослалъ Маргариту домой, послѣ ея выздоровленія, и съ тѣхъ поръ никогда не видалъ ее болѣе, выключая раза два въ Оперѣ -- и то издали и въ толпѣ народа. Она пыталась еще нѣсколько разъ войти въ домъ мой, однакожъ безъ насилія.-- Вотъ Исторія Маргариты Коньи, совсѣмъ тѣмъ, что имѣетъ какое-либо отношеніе ко мнѣ.