Когда же Тереза видѣла терзанія генія к тщету его усилій найти миръ, она, можетъ быть, восклицала:
Въ путь скорѣй!
И чтобъ тебѣ само воспоминанье
Когда нибудь мгновеннаго страданья
Не принесло средь вѣчности твоей --
Забудь о той, кому всѣ бездны моря
Не принесутъ сильнѣе горя,
Чѣмъ этотъ мигъ. Спѣши, спѣши летѣть,
Съ тобою врозь -- мнѣ легче умереть.
Можетъ быть, и въ другихъ дѣйствующихъ лицахъ мистеріи воплотились черты родственниковъ нѣжной Терезы; можетъ быть, мрачный Ирадъ списанъ съ брата Терезы, заговорщика Пьетро Гамба; почтенный старецъ Ной -- съ стараго супруга пылкой итальянки. Въ характерѣ Ноя, съ спокойствіемъ и съ покорностью взирающаго на гибель людского рода и въ то же время разсчетливо приготовляющаго все для путешествія, есть нѣчто, напоминающее стараго графа Гвичіоли, довольно спокойно взирающаго на не вполнѣ корректныя отношенія супруги къ прекрасному англичанину и старающагося занять у него 10000 рублей. Въ страстной Аголибамѣ слѣдуетъ, какъ кажется, признать Маргариту Коньи, молодую венеціанку изъ народа. Байронъ весьма увлекался силой ея характера. "Въ теченіе двухъ лѣтъ",-- говоритъ поэтъ,-- она сохраняла свое вліяніе надо мной; другія женщины пріобрѣтали власть надо мной, но никогда ея вліяніе не исчезало совершенно". "Еслибъ дать Маргаритѣ въ руку кинжалъ", говоритъ въ другомъ мѣстѣ поэтъ, "то она вонзитъ его въ кого угодно по моему указанію, и даже въ мою собственную грудь, еслибъ я оскорбилъ ее. Я люблю такія существа (animal) и я несомнѣнно предпочелъ бы Медею всякой другой женщинѣ". Когда поэтъ рѣшился отослать ее къ матери, она бросилась съ кинжаломъ на него и была едва едва удержана Флетчеромъ, присутствовавшимъ при этой сценѣ; тогда Маргарита бросилась въ воду, изъ которой была впрочемъ благополучно извлечена. Страстность Маргариты соединялась съ религіозностью. Въ глазахъ Байрона она имѣла еще одно неоцѣнимое качество -- она не умѣла ни читать, ни писать и, слѣдовательно, не могла преслѣдовать его письмами {Байронъ подробно разсказалъ исторію своего знакомства съ Маргаритою и очертилъ ее въ письмахъ къ Муррею отъ 1-го августа 1819 г. изъ Равенны. Въ этомъ письмѣ встрѣчается слѣдующее любопытное мѣсто: "Она была чрезвычайно эгоистична и нетерпима къ другимъ женщинамъ, за исключеніемъ Сегати, которую она считала моей законной подругой; а такъ какъ я въ это время велъ довольно безпорядочную жизнь, то у насъ нерѣдко происходили потасовки (great confusion and demolition of head dresses and handkerchiefs)."}.