"Іюля 14.-- Я увѣренъ, что "Сарданапала" не сочтутъ политической трагедіей: я былъ совсѣмъ далекъ отъ подобнаго намѣренія и не думалъ ни о чемъ, кронѣ азіатской исторіи Я имѣлъ цѣлью воспроизвести въ драматической формѣ, подобно греческимъ трагикамъ (скромная фраза!), нѣсколько поразившихъ меня разсказовъ изъ исторіи и миѳологіи. Вы найдете, что все это очень непохоже на Шекспира; это, съ одной стороны, и лучше, такъ какъ я считаю Шекспира самымъ худшимъ изъ образцовъ, хотя и самымъ необыкновеннымъ писателемъ. Я намѣревался быть такимъ же простымъ и строгимъ, какъ Альфіери, и, насколько могъ, старался приблизить поэтическую рѣчь къ обыкновенному разговору: Бѣда въ томъ, что въ наше время нельзя сказать слова о царяхъ или царицахъ, не возбуждая подозрѣнія въ политическихъ намекахъ или въ личностяхъ. Ни того, ни другого у меня и въ мысляхъ не было".
"Іюля 22. -- Печатайте и выпускайте Я думаю, теперь они должны будутъ признать, что у меня не одинъ только стиль, а нѣсколько. "Сарданапалъ", пожалуй, можетъ показаться характеромъ почти комическимъ; но, вѣдь, таковъ же и Ричардъ III. Не забудьте о единствахъ, которыя служатъ предметомъ моего усерднаго изученія. Радуюсь, что трагедія понравилась Джиффорду; что же касается публики, то я, какъ видите, старался принимать во вниманіе все, что угодно, кромѣ только нынѣшней моды на необыкновенные театральные эффекты".
Трагедія была напечатана въ декабрѣ 1821 г.
"Въ предисловіи къ этой трагедіи (говоритъ Джеффри) лордъ Байронъ снова подтверждаетъ, что его пьесы были написаны "безъ отдаленнѣйшей мысли о сценѣ", и въ то же время высказывается за соблюденіе единствъ, считая ихъ необходимымъ условіемъ драматическаго сочиненія и заявляя, что онъ сдержатся мнѣнія, которое еще не особенно давно признавалось закономъ во всемъ мірѣ и до сихъ поръ считается таковымъ въ наиболѣе цивилизованныхъ странахъ". Оба эти заявленія представляются вамъ не особенно убѣдительными, и мы полагаемъ, что ни то, ни другое не встрѣтитъ сочувствія въ публикѣ, именно потому, что они исходятъ отъ писателя, одареннаго дѣйствительнымъ драматическимъ геніемъ. Скорѣе можно допустить, что ораторъ въ состояніи сочинить рѣчь, совершенно не предназначаемую для произнесенія. Вѣдь драма есть не только діалогъ, но и дѣйствіе, и по существу своему предполагаетъ нѣчто, происходящее передъ глазами собравшихся зрителей. Этимъ объясняются всѣ отличительныя особенности драмы, какъ литературнаго произведенія. Языкъ ея долженъ служить поясненіемъ дѣйствія, вызывать извѣстныя эмоціи и поддерживать вниманіе зрителей. Если авторъ не думаетъ объ этомъ во все время своей работы, если онъ пишетъ, не воображая себѣ присутствія разнообразной и жадной на зрѣлища публики, то онъ можетъ, пожалуй, быть и великимъ поэтомъ, но, конечно, никогда но будетъ драматургомъ. Если лордъ Байронъ въ самомъ дѣлѣ не желаетъ придавать своимъ тщательно разработаннымъ сценамъ характера живой драмы, если онъ не ищетъ сценическихъ эффектовъ, если онъ не чувствуетъ какъ бы видимаго присутствія созданныхъ имъ дѣйствующихъ лицъ, если, создавая сильный монологъ, онъ не представляетъ себѣ того, какъ этотъ монологъ можетъ быть произнесенъ Киномъ и какія онъ вызоветъ рукоплесканія,-- то онъ можетъ быть увѣренъ, что ни его чувства, ни его поэтическое дарованіе совершенно непригодны для сцены. Но для чего же, въ такомъ случаѣ, избираетъ онъ форму трагедіи, отказываясь отъ того, что составляетъ ея истинную силу? Вѣдь поучительныя разсужденія и краснорѣчивыя описанія въ пьесѣ не вознаграждаютъ за недостатокъ драматическаго изобрѣтенія и движенія,-- но говоря ужо о томъ, что настоящее чувство и настоящая поэзія должны выражаться непосредственно, не принимая на себя обманчивой наружности дѣйствующихъ лицъ драмы. Что касается мнѣнія лорда Байрона о томъ, будто "единства" въ настоящее время признаются закономъ въ литературахъ почти всего міра, то оно представляется не больше, какъ только капризомъ и противорѣчіемъ поэта самому себѣ. Вѣдь именно лордъ Байронъ -- болѣе всякаго другого человѣка служитъ самъ себѣ закономъ, какъ "отъявленный вольнодумецъ"; и вотъ, теперь, утомившись этой ничѣмъ не сдерживаемой вольностью, онъ хочетъ наложить на себя эпитимію въ видѣ единствъ! Англійская драматическая поэзія, какъ и вообще воображеніе, стоитъ выше единствъ. Единственное основаніе настаивать на ихъ соблюденіи заключается въ томъ, будто мы признаемъ сцену въ самомъ дѣлѣ тѣмъ мѣстомъ, на которомъ въ дѣйствительности происходитъ данное дѣйствіе; при такомъ условіи мѣсто дѣйствія, конечно, не можетъ мѣняться. Но, вѣдь, это предположеніе очевидно противорѣчитъ истинѣ и вашему собственному опыту" ("Edinb. Review").
Тотъ же критикъ, разсуждая о "Сарданапалѣ", говоритъ:
"Эта трагедія, безъ всякаго сомнѣнія,-- произведеніе большой красоты и силы; и хотя ея героиня имѣетъ много общаго съ Медорами и Гюльнарами прежнихъ, недраматическихъ произведеній Байрона, зато въ героѣ нельзя не видѣть совсѣмъ новаго характера. Правда, онъ обладаетъ тѣмъ же презрѣніемъ къ войнѣ, къ славѣ, къ власти жрецовъ и къ обычной морали, какимъ отличаются и прочіе любимцы Байрона; но при этомъ у него вовсе нѣтъ мизантропіи и очень мало гордости; вообще онъ представляется однимъ изъ самыхъ добродушныхъ, привлекательныхъ и симпатичныхъ сластолюбцевъ, какихъ мы когда-либо встрѣчали. Въ такомъ истолкованіи этого характера авторъ весьма благоразумно слѣдовалъ болѣе природѣ и фантазіи, нежели исторіи. Его Сарданапалъ вовсе не изнѣженный, истасканный развратникъ, съ разстроенными нервами и притупленными чувствами рабъ лѣности и порочныхъ привычекъ; это пылкій искатель наслажденій, царственный эпикуреецъ, избалованный, упивающійся, пока можетъ, безграничнымъ сладострастіемъ, но душа котораго уже до того привыкла къ удовольствіямъ, до того насытилась всѣми наслажденіями, что неожиданно нагрянувшія горе и опасность не тревожатъ и но пугаютъ его; онъ идетъ съ пира на битву, словно на пляску, увлекаемый граціями, юностью, радостью и любовью. Онъ забавляется съ Беллоной, какъ женихъ съ невѣстой, ради удовольствія и препровожденія времени; къ его рукамъ одинаково идутъ и копье, и вѣеръ, и щитъ, и зеркало. Онъ наслаждается жизнью и торжествуетъ въ смерти; и душа его, какъ въ счастіи, такъ и въ несчастіи, смѣется надъ зломъ, потому что стоитъ выше его".
"Сарданапалъ лорда Байрона (говоритъ епископъ Гиберъ) близко подходить къ тому представленію, какое мы составили себѣ о Сарданапалѣ историческомъ. Молодой, беззаботный, избалованный лестью и безграничнымъ самовластіемъ, но по природѣ привлекательный, одаренный высокими качествами, онъ намѣренно умаляетъ значеніе боевыхъ подвиговъ своихъ предковъ для того, чтобы оправдать свое невниманіе къ самымъ необходимымъ обязанностямъ своего сана, и утѣшаетъ себя тѣмъ, что, предаваясь бездѣйствію, онъ дѣлаеть свой народъ счастливымъ. Но даже въ самой страстной его любви къ наслажденіямъ обнаруживается его любовь къ противорѣчіямъ. Преобладающею чертою въ его изображеніи является эгоизмъ,-- и этотъ эгоизмъ представленъ поистинѣ удивительно: онъ объясняется всевозможными смягчающими обстоятельствами воспитанія и привычекъ и рисуется въ самыхъ яркихъ краскахъ юности, дарованій и привлекательности. Но, въ концѣ концовъ, это все-таки не болѣе, какъ эгоизмъ, и мы едва ли могли бы одобрять то искусство, съ какимъ порокъ и развращенность представляются намъ въ столь привлекательномъ видѣ, если бы самъ поэтъ въ то же время и съ такимъ же искусствомъ не отмѣтилъ той горечи и томленія духа, какія неизбѣжно присущи подобному характеру, и если бы онъ не далъ вамъ превосходнаго контраста къ этому изображенію въ фигурахъ Мирры и Салемена".
Стр. 296. И подданный слуха своихъ рабовъ.
"Салеменъ прямая противоположность эгоизму. Этотъ характеръ, хотя лишь слегка обрисованный, отличается гораздо меньшею даровитостью, нежели Сарданапалъ. Это -- суровый, вѣрный и откровенный солдатъ и подданный; онъ разуменъ, справедливъ и честенъ въ своихъ сужденіяхъ, хотя и не отличается особенною разборчивостью въ средствахъ; да такой разборчивости такъ же нельзя было бы требовать отъ почтеннаго сатрапа древней Ниневіи, какъ и отъ почтеннаго визиря современной Турецкой имперіи. Несмотря на личное неудовольствіе и семейныя непріятности, онъ вполнѣ и упорно предавъ своему царю и сохраняетъ въ отношеніи къ нему самую строгую вѣрность. По отношенію къ противникамъ царя онъ готовъ быть суровымъ, кровожаднымъ и даже коварнымъ; впрочемъ, это -- такой недостатокъ въ его характерѣ, взбѣжать котораго въ его положеніи было бы, пожалуй, неестественно и который является весьма искусно подчеркнутымъ въ противоположность тому инстинктивному чувству доблести и чести, которое еще сильнѣе оттѣняется слабостью его повелителя. И хорошія, и дурныя качества этого сатрапа являются какъ бы результатомъ его безкорыстной вѣрности и патріотизма. Ради своей страны и своего царя онъ терпѣливо сноситъ оскорбленія; ради нихъ онъ и храбръ, и жестокъ. У него нѣтъ стремленія къ личной власти, нѣтъ жажды личной славы. Въ бою и въ побѣдѣ его единственный кличъ: "Ассирія!" Отсылая царицу и царевичей, онъ заботится не столько о безопасности своей сестры и племянниковъ, сколько о сохраненіи потомства Немврода; и въ послѣднія минуты своей жизни онъ мучится только заботой о бѣгствѣ своего царя". (Гиберъ).
Для пиршества въ Евфратскомъ павильонѣ