Не можетъ быть.
Арбакъ -- самый заурядный солдатъ; а Белезисъ, надъ изображеніемъ котораго, какъ мы подозрѣваемъ, Байронъ особенно потрудился, очень обыкновенный и неинтересный негодяй. Правда, и Сарданапалъ, и Салеменъ говорятъ объ этомъ подломъ халдейцѣ, какъ о главномъ зачинщикѣ заговора, какъ о политикѣ, въ рукахъ котораго Арбакъ является только послушнымъ орудіемъ; и Діодоръ Сицилійскій также представляетъ его первымъ подстрекателемъ Арбака на измѣну и говоритъ, что онъ, пользуясь своимъ званіемъ жреца и предполагаемымъ умѣньемъ предсказывать будущее, старался воспламенять его честолюбіе, руководить его дѣйствіями, поддерживать въ немъ надежды и упрекать за его нерѣшительность. Но ничего этого мы не видимъ въ трагедіи. Байронъ такъ постарался выразить свое собственное презрѣніе къ жрецу, что даже не оттѣнилъ того коварнаго и злого вліянія, какое было необходимо указать соотвѣтственно характеру отведенной ему роли. Вмѣсто того, чтобы явиться самостоятельнымъ, неутомимымъ и всегда готовымъ на смѣлыя и рѣшительныя мѣры, онъ съ самаго же начала отступаетъ отъ своего предпріятія и колеблетъ энергію Арбака перечисленіемъ тѣхъ дѣйствительныхъ или предполагаемыхъ препятствій, которыя могутъ помѣшать достиженію намѣченной цѣли. Вмѣсто того, чтобы пользоваться тѣмъ вліяніемъ на своего товарища, какое святоша обманщикъ можетъ имѣть и на людей гораздо болѣе доблестныхъ и великодушныхъ, чѣмъ Арбакъ, Белезисъ пускается въ предсказанія, къ которымъ его товарищъ относится далеко не довѣрчиво; Арбакъ въ своихъ религіозныхъ вѣрованіяхъ является эпикурейцемъ еще въ большей степени, чѣмъ самъ Сарданапалъ. Мы ожидаемъ, что онъ съ надеждой и почтеніемъ взглянетъ на ту звѣзду, о которой халдейскій жрецъ говоритъ ему, что онъ подъ нею родился,-- а онъ указываетъ на свой мечъ, какъ на единственную свою опору, и вмѣсто того, чтобы являться слѣпымъ орудіемъ въ рукахъ жреца, -- относится къ нему совсѣмъ не уважительно. Хотя Белезисъ представленъ человѣкомъ набожнымъ и ревностнымъ поклонникомъ солнца, однако онъ нигдѣ не высказываетъ, хотя бы притворно, того профессіональнаго негодованія, какое естественно должно бы вызывать въ немъ открытое пренебреженіе Сарданапала къ его богамъ, и во всей пьесѣ мы не усматриваемъ никакихъ основаній, почему Арбакъ долженъ, противъ своей воли и убѣжденій, слѣдовать совѣтамъ такого человѣка, о которомъ онъ говоритъ съ неудовольствіемъ и отвращеніемъ, издѣваясь надъ его претензіями на вдохновеніе и святость" (Гиберъ).
"Второй актъ, заключающій въ себѣ подробности заговора Арбака, раскрытіе его бдительностью Салемена и слишкомъ необдуманное и поспѣшное прощеніе мятежниковъ царемъ,-- въ цѣломъ тяжелъ и неинтересенъ". (Джеффри).
Стр. 332.
Входитъ Паніа съ обнаженнымъ мечомъ.
"Въ самомъ началѣ третьяго дѣйствія царскій пиръ прервавъ внезапной вѣстью о заговорѣ. Тогда сладострастный царь превращается въ героя и греческая кровь Мирры даетъ себя знать!" (Джеффри).
Стр. 334. Дай зеркало мнѣ.
"Въ третьемъ дѣйствіи, когда Сарданапалъ приказываетъ принести зеркало, чтобы посмотрѣть на себя въ вооруженіи, не забудьте указать на мѣсто изъ Ювенала объ Оттонѣ (подобный же типъ, и дѣлалъ то же самое; Джиффордъ поможетъ вамъ отыскать эту цитату). Эта черта, можетъ быть, слишкомъ фамильярна, но она вѣрна исторически (по крайней мѣрѣ -- относительно Оттона) и вполнѣ естественна для изнѣженнаго сластолюбца". (Письмо къ Муррею 30 мая 1821). Цитата изъ Ювенала, однако, не была приведена вы въ первомъ изданіи трагедіи, ни въ слѣдующихъ, и появилась только въ примѣчаніяхъ 1832 г. Байронъ имѣлъ въ виду слѣдующее мѣсто изъ 2-й сатиры: "А тотъ держитъ зеркало,-- предметъ похвальбы распутнаго Оттона, въ которое онъ глядѣлся вооруженнымъ, уже отдавъ приказаніе выносить знамена. Вотъ предметъ, достойный упоминанія въ новыхъ лѣтописяхъ и въ исторіи недавняго времени,-- зеркало въ числѣ доспѣховъ междоусобной войны!"
Стр. 339. Я здѣсь, мой братъ!
"Сраженіе съ мятежниками, если мы не станемъ придираться къ нелѣпости одного изъ его эпизодовъ, въ которомъ войска нападаютъ другъ на друга въ пиршественной залѣ, представлено чрезвычайно хорошо, и Сардананалъ выказываетъ здѣсь ту своеобразную смѣсь изнѣженности и мужества, легкомыслія и даровитости, которою отличается его характеръ". (Гиберъ).