"Царь своимъ личнымъ мужествомъ рѣшаетъ судьбу сраженія и со всей своей свитой возвращается во дворецъ. Слѣдующая за этимъ сцена написана мастерски и чрезвычайно характерна". (Джеффри).
Стр. 343. Дѣйствіе четвертое.
"Четвертое дѣйствіе открывается монологомъ Мирры, охраняющей сонъ Сарданапала. Царь просыпается и разсказываетъ свое ужасное сновидѣніе, которое намъ не очень понравилось, за исключеніемъ той части, гдѣ описывается воинственная прародительница Сарданапала, Семирамида, также бывшая въ числѣ участниковъ приснившагося царю пира привидѣній. Мирра (что вполнѣ согласно съ правами ея времени и народа и съ ея собственнымъ, хотя и возвышеннымъ, но все-таки женскимъ умомъ) представлена набожною почитательницею своихъ родныхъ боговъ. Она съ достоинствомъ возмущается и нечестивою лестью ассирійскихъ придворныхъ, и вольнодумными выходками царя. Приготовляясь къ смерти, она не забываетъ совершить возліяніе, которое было всегда послѣднимъ и самымъ торжественнымъ актомъ греческой набожности; кромѣ того, она вполнѣ опредѣленно выражаетъ свою вѣру въ загробную жизнь. Но та же самая Мирра, видя, что Сарданапалъ встревоженъ зловѣщимъ сномъ, который, можетъ быть, пророчитъ ему смерть, старается утѣшать его въ духѣ его собственной эпикурейской философіи, говоря, что смерть въ сущности ничего не значитъ, и что все, остающееся отъ умершихъ,-- только "прахъ, что топчемъ мы ногами". Мы не желаемъ спрашивать и не станемъ высказывать догадокъ о томъ, чьи мысли выражаются въ этихъ словахъ,-- но, конечно, такія мысли не могли придти въ голову древнегреческой женщинѣ. Не такимъ чувствамъ должна была научиться Мирра отъ героевъ своей родины и изъ тѣхъ поэтическихъ произведеній, откуда эти герои почерпали свой героизмъ, презрѣніе къ смерти и "любовь къ доблести". Мирра скорѣе стала бы разсказывать своему возлюбленному о тѣхъ "островахъ блаженныхъ", гдѣ добрые и храбрые люди обрѣтаютъ успокоеніе отъ всѣхъ трудовъ и опасностей своей земной жизни,-- объ этомъ почтенномъ сонмѣ усопшихъ воителей и мудрецовъ, къ которому могъ бы присоединиться и онъ, если бы отказался отъ своего бездѣйствія и сталъ жить для своего народа и для славы; она стала бы говорить ему о той радости, съ какою его воинственные предки, посреди своихъ цвѣтущихъ полей, встрѣтили бы извѣстіе о подвигахъ своего потомка; ея рѣчи были бы подобны тѣмъ позднѣйшимъ греческимъ пѣснямъ, въ которыхъ говорилось, что "не умеръ Гармодій", хотя и ушелъ изъ смертнаго міра,-- говорилось о тѣхъ садахъ, наполненныхъ розами и золотыми плодами, гдѣ тѣни усопшихъ воителей, при свѣтѣ заходящаго солнца, управляютъ своими прозрачными колесницами или звенятъ своими арфами посреди благоухающихъ алтарей... Таковы были тѣ ученія, которыя естественно если людей къ пренебреженію жизнью и къ жаждѣ славы; сомнѣнія же возникли только въ болѣе позднія времена,-- въ эпоху тѣхъ софистовъ, подъ вліяніемъ которыхъ Греція скоро утратила свою былую свободу, мужество и доблесть"... (Гиберъ).
Стр. 348. Готова и галера,
Чтобъ за Евфратъ ихъ переправить.
"Совершенно непонятно, почему Байронъ, въ другихъ отношеніяхъ вовсе не безусловно довѣряющійся Діодору Сицилійскому, повторяетъ вслѣдъ за нимъ явную географическую ошибку, помѣщая Ниневію на Евфратѣ вмѣсто Тигра, вопреки но только установившемуся на Востокѣ общему мнѣнію, во и вполнѣ опредѣленнымъ показаніямъ Геродота, Плинія и Птолемея". (Гиберъ).
Стр. 348.
Имя супруги Сарданапала -- Зарина -- есть, собственно, нарицательное: "царина", т. е. царица.
"Байронъ, вѣроятно, часто воображалъ себѣ возможность неожиданной встрѣчи съ своей женой. Въ извѣстномъ настроеніи духа онъ даже писалъ къ ней письма, которыя, впрочемъ или вовсе не посылались, или никогда не доходили до нея. Сцена Сарданапала съ Зариной отражаетъ въ себѣ чувства, высказанныя въ одномъ изъ этихъ писемъ". (Кольриджъ).
Стр. 351. Хорошая, несчастная Зарина!