"Ужъ если я не давалъ себѣ труда отречься отъ этихъ сочиненій, изданныхъ подъ моимъ именемъ, но не моихъ, чего ради я сталъ бы особенно отрекаться отъ анонимнаго произведенія,-- это могли бы счесть за избытокъ усердія. Что касается Донъ-Жуана, я не отрекаюсь отъ него и не признаю его своимъ, пусть каждый думаетъ, какъ хочетъ; но тѣ, кто теперь или впослѣдствіи -- если поэма эта будетъ продолжаться -- почувствуютъ себя настолько обиженными, что потребуютъ болѣе яснаго отвѣта, частнымъ образомъ и лично, получатъ его.
"Я никогда не уклонялся отъ отвѣтственности за написанное мною и не разъ терпѣлъ отъ злыхъ языковъ за то, что забывалъ отречься отъ произведеній, неосновательно приписываемыхъ моему перу.
"Однако большая часть "Зам 123;токъ о Донъ-Жуанѣ" мало относится къ самому произведенію, которое авторъ чрезвычайно расхваливаетъ. За вычетомъ нѣсколькихъ цитатъ и немногихъ вводныхъ замѣчаній, вся остальная часть статьи представляетъ ни больше, ни меньше, какъ личныя нападки на предполагаемаго автора. И это уже не въ первый разъ въ этомъ изданіи; помню, не такъ давно я читалъ подобныя же замѣтки о Беппо (какъ говорятъ, написанномъ знаменитымъ сѣвернымъ проповѣдникомъ) съ тѣмъ выводомъ, что "Чайльдъ Гарольдъ, Байронъ и графъ въ "Беппо" -- одно и то же лицо; такимъ образомъ, выходило что во мнѣ, говоря словами м-ссъ Малалропъ {Комическое лицо изъ "Соперниковъ" Шеридана, говоритъ все не кстати (mal а propos) и перевирая.}, какъ въ Цербер 123;, сидятъ три человѣка заразъ". Статья эта была подписана Presbyter Anglicanus, что, по моему, въ переводѣ должно означать -- шотландскій пресвитеріанецъ. Я долженъ замѣтить здѣсь, что вообще смѣшно и досадно быть вынужденнымъ постоянно повторять одно и то же; мнѣ же какъ автору, особенно досадно, что меня постоянно путаютъ съ моимъ протагонистомъ. Это несправедливо и отзывается личностями. Я никогда не слыхалъ, чтобы моего друга Мура считали огнепоклонникомъ изъ-за того, что у него выведенъ гебръ, чтобы Скотта отождествляли съ Фредерикомъ Дью или Бальфуромъ де Бурлей. Соути никто никогда не считалъ мудрецомъ {Игра словъ: conjurer магъ, волшебникъ, чародѣй; he is no conjurer -- онъ пороху не выдумаетъ.}, даромъ, что онъ ввелъ столько кудесниковъ въ своей "Thalaba", а мнѣ не такъ то легко было выпутаться даже изъ Манфреда, который, какъ м-ръ Соути лукаво замѣчаетъ въ одной изъ своихъ статей въ " Quarterly", "поставилъ дьявола на вершинѣ Юнгфрау и надулъ его". Скажу только м-ру Соути, который въ своей поэтической жизни, повидимому, не имѣлъ такого успѣха въ борьбѣ съ великимъ врагомъ, что въ этомъ Манфредъ только слѣдовалъ священному завѣту: "Борись съ дьяволомъ, и онъ убѣжитъ отъ тебя". Мы еще поговоримъ объ этомъ господинѣ -- не о дьяволѣ, а объ его смиренномъ слугѣ, м-рѣ Соути,-- но теперь я долженъ вернуться къ статьѣ въ "Эдинбургскомъ Обозрѣніи*.
"Въ этой статьѣ, наряду съ нѣсколькими другими изумительными замѣчаніями, находимъ слѣдующія слова: "Короче говоря, этотъ жалкій человѣкъ, исчерпавъ всѣ виды чувственнаго удовлетворенія, осушивши чашу грѣха вплоть до его горчайшаго осадка, повидимому, рѣшилъ показать намъ, что теперь онъ уже не человѣкъ, остающійся человѣкомъ даже и въ своихъ слабостяхъ, а холодный, равнодушный врагъ, съ отвратительнымъ злорадствомъ осмѣивающій все дурное и хорошее, изъ чего слагается человѣческая жизнь". Въ другомъ мѣстѣ говорятся о вертепѣ, который служитъ убѣжищемъ "его эгоистическому и оскверненному изгнанію". "Поистинѣ, обидныя слова".-- Что касается первой сентенціи, я ограничусь замѣчаніемъ, что она, повидимому, сочинена по адресу Сарданапала, Тиверія, регента герцога Орлеанскаго, или же Людовика XV и я списывалъ ее такъ-же спокойно, какъ выдержку изъ Светонія или чьихъ нибудь мемуаровъ изъ эпохи регентства, полагая что она въ достаточной степени опровергается уже тѣми выраженіями, въ которыхъ она составлена, и къ частному лицу совершенно непримѣнима. Но на словахъ "вертепъ" -- "эгоистическое и оскверненное изгнаніе" я вынужденъ остановиться. Насколько резиденція правительства, которое пережило превратности тринадцати вѣковъ и, быть можетъ, существовало бы и понынѣ, еслибъ во вѣроломство Буонапарте или беззаконія его подражателей,-- насколько городъ, который былъ складомъ товаровъ для всей Европы въ то время, когда Лондонъ и Эдинбургъ были еще пріютами варваровъ -- можетъ быть названъ "вертепомъ", объ этомъ я предоставляю судить тѣмъ, кто видѣлъ Венецію или знаетъ ее "по наслышкѣ". Насколько мое изгнаніе было осквернено мною, о томъ не мнѣ судить, ибо слово это имѣетъ много значеній и въ извѣстномъ смыслѣ можетъ набросить тѣнь на поступки большинства людей, но что оно было "эгоистическимъ" -- это я отрицаю. Если помогать по мѣрѣ средствъ и силъ и освѣдомленности объ ихъ бѣдствіяхъ многимъ людямъ, впавшимъ въ нищету вслѣдствіе упадка ихъ родного города, лишившаго ихъ средствъ къ существованію, никогда не отказывать въ просьбѣ, повидимому вытекающей изъ дѣйствительной нужды, тратить на это и здѣсь, и вообще суммы, гораздо большія, чѣмъ то позволяетъ мое состояніе, если дѣлать все это значитъ быть эгоистомъ, я эгоистъ. Я вовсе не ставлю себѣ въ заслугу, что я дѣлалъ все это, но право же, обидно приводить такія вещи въ защиту свою отъ такихъ обвиненій, какія предъявляются во мнѣ, словно арестантъ на судѣ, вызывающій свидѣтелей, которые могутъ показать въ его пользу, или же солдатъ, напоминающій о своихъ заслугахъ, чтобы получить отпускную. Если лицу, обвиняющему меня въ эгоизмѣ, угодно получить болѣе подробныя свѣдѣнія по этому предмету, онъ можетъ узнать -- не то, что ему желательно, но то, что навѣрное пристыдятъ его и заставитъ прикусить языкъ, обратившись къ нашему генеральному консулу, который постоянно тамъ живетъ и можетъ подтвердить или опровергнуть справедливость моихъ словъ"
"Я не претендую и никогда не претендовалъ на святость или безукоризненное поведеніе; но никогда я не тратилъ и не буду тратить того, что имѣю, главнымъ образомъ на себя, ни теперь, ни въ будущемъ, ни въ Англіи, ни внѣ ея. И стоитъ мнѣ сказать слово,-- еслибъ только я счелъ пристойнымъ или нужнымъ сказать такое слово,-- чтобы въ той-же Англіи явились добровольные свидѣтели -- и свидѣтели, и доказательства -- тому, что есть люди, получавшіе отъ меня не только временное облегченіе скудной подачки, но такія средства, которыя сразу упрочили ихъ счастье и создали для нихъ независимое положеніе, именно благодаря отсутствію во мнѣ того эгоизма, въ которомъ меня такъ грубо и несправедливо укоряютъ.
"Будь я эгоистомъ, будь я алчнымъ, будь я даже просто осторожнымъ человѣкомъ въ томъ смыслѣ, какъ это слово понимается въ общежитіи, я не былъ-бы тамъ, гдѣ я теперь; я не сдѣлалъ бы того, что было первымъ шагомъ на пути къ полному разрыву между мною и моими близкими... Ну, да насчетъ этого истина когда-нибудь всплыветъ наружу; а пока, какъ говоритъ Дюрандартъ въ пещерѣ Монтезиноса: "Терпѣніе, и тасуйте карты!"
"Я до боли чувствую всю хвастливость такихъ завѣреній, я чувствую, какъ унизительно быть вынужденнымъ дѣлать ихъ, но я чувствую и правду ихъ, и чувствовалъ бы то же самое на смертномъ одрѣ, если бы рокъ судилъ мнѣ умереть здѣсь. Я чувствую и то, что говорю все только о себѣ; но, увы! Кто же заставляетъ меня такъ распространяться въ защиту свою, если не они, тѣ, кто, злобно упорствуя въ сливаніи вымысла съ правдой и поэзіи съ жизнью, видятъ въ вымышленныхъ характерахъ живыхъ людей и дѣлаютъ меня лично отвѣтственнымъ чуть ли не за каждый поэтическій образъ, созданный моей фантазіей и особеннымъ складомъ моего ума.
"Авторъ продолжаетъ:-- "Тѣ кому извѣстны -- а кому онѣ не извѣстны? главныя черты изъ частной жизни лорда Б." etc. Кому нибудь, быть можетъ, и извѣстны эти главныя черты, но автору "Замѣтокъ о Донъ-Жуанѣ" онѣ, очевидно, неизвѣстны, иначе онъ заговорилъ бы совсѣмъ другимъ языкомъ. То, на что онъ, какъ мнѣ думается, намекаетъ, какъ на "главную черту", въ дѣйствительности было отнюдь не главной, а лишь естественнымъ, почти неизбѣжнымъ слѣдствіемъ событіе и обстоятельствъ, задолго предшествовавшихъ тому періоду, когда это случилось. Это было послѣдней каплей, переполнившей чашу, а моя и безъ того была уже полна. Но возвращаюсь къ обвиненію. Человѣкъ этотъ обвиняетъ лорда Б. въ томъ, что онъ "написалъ пространную сатиру на характеръ и нравъ своей жены". Изъ какой части Донъ-Жуана критикъ вывелъ такое заключеніе, это лучше всего извѣстно ему самому. Насколько я припоминаю женскіе характеры въ этомъ произведеніи, тамъ только одинъ обрисованъ въ забавныхъ тонахъ, или можетъ быть принятъ за сатиру на кого-бы то ни было. Здѣсь опять-таки на мнѣ взыскиваются мои политическіе грѣхи, предполагая, что поэма моя. Изображаю ли я корсара, мизантропа, развратника, язычника, или вождя инсургентовъ -- въ немъ видятъ изображеніе самого автора; появляется поэма, о которой отнюдь не доказано, что она писана мною; въ ней выведенъ непріятный, казуистическій, отнюдь не почтенный типъ педанта въ юбкѣ -- его принимаютъ за портретъ моей жены. Да въ чекъ же сходство? Я его не вижу. Его создали тѣ, кто о немъ говоритъ. Въ моихъ произведеніяхъ я рѣдко вывожу характеры подъ вымышленными именами; за тѣми, кого я выводилъ, я оставлялъ ихъ собственныя имена,-- но рѣдко сами по себѣ являющіяся болѣе ѣдкой сатирой, чѣмъ всѣ, какія можно было бы сочинить на нихъ. Реальными фактами я, дѣйствительно, пользовался широко -- для поэзіи они то же, что ландшафты для художника; но мои фигуры не портреты. Возможно даже, что я воспользовался и нѣкоторыми событіями, разыгравшимися у меня на глазахъ, или въ моей семьѣ, какъ нарисовалъ бы видъ изъ своего окна, если бы онъ гармонировалъ съ моей картиной; но я никогда не вывелъ бы портрета живого члена моей семьи иначе, какъ въ свѣта выгодномъ не только для общаго эффекта, но и для него самого,-- что въ вышеуказанномъ случаѣ было бы чрезвычайно трудно.
"Мой ученый собратъ говоритъ далѣе: "Напрасно пытался-бы лордъ Б. оправдать свое собственное поведеніе въ этомъ дѣлѣ; и теперь, когда онъ такъ открыто я дерзко призываетъ разслѣдованіе и укоры, мы не видимъ основаній, почему бы ему и не сказать этого прямо устами его соотечественниковъ". Насколько "открытый" вызовъ, брошенный анонимной поэмой, и "дерзость" вымышленнаго характера, въ которомъ критику угодно видѣть лэди Б., могли навлечь на меня столь тягостное обвиненіе изъ такихъ прелестныхъ устъ", этого я не знаю и знать не хочу. Но съ тѣмъ, что я никоимъ образомъ не могу "оправдать своего собственнаго поведенія въ этомъ дѣлѣ" -- съ этимъ я согласенъ, ибо ни одинъ человѣкъ не можетъ " оправдать себя" пока онъ не знаетъ въ чемъ его обвиняютъ; противная же сторона никогда не предъявляла мнѣ какихъ-либо специфическихъ осязательныхъ обвиненій,-- Богу извѣстно, какъ искренно я добивался ихъ! ни лично, ни черезъ посредниковъ, если только не считать таковыми жестокихъ сплетенъ въ обществѣ и загадочнаго молчанія юридическихъ совѣтниковъ лэди. Неужто критику мало всего, что уже было сказано и сдѣлано? Развѣ общій голосъ его соотечественниковъ не произнесъ уже давно надъ сказаннымъ субъектомъ приговора безъ суда и осужденія безъ обвиненій? Развѣ я не былъ изгнанъ при посредствѣ остракизма, съ той разницей, что на раковинахъ для проскрипціи не было именъ? Если критику неизвѣстно, какъ думало и какъ вело себя общество въ данномъ случаѣ, то мнѣ это хорошо извѣстно; общество скоро забудетъ и то и другое, но я буду долго помнить.
"У человѣка, изгнаннаго партіей, есть утѣшеніе -- считать себя мученикомъ; его поддерживаютъ надежда и величіе его дѣлъ -- истинное, или воображаемое; бѣжавшій отъ долговъ утѣшаетъ себя мыслью, что время и благоразуміе дадутъ ему возможность поправить своя обстоятельства; у осужденнаго закономъ есть предѣльный срокъ изгнанію или по крайней мѣрѣ мечта о сокращеніи срока, есть увѣренность или хотя бы вѣра, что законъ несправедливъ вообще, или же былъ несправедливо примѣненъ къ нему лично; тотъ, кто выброшенъ за бортъ общественнымъ мнѣніемъ, помимо его политическихъ враговъ, незаконнаго суда, или стѣсненныхъ обстоятельствъ, будь онъ виноватъ или невиненъ,-- онъ обреченъ нести всю горечь изгнанія, безъ надежды, безъ гордости, безъ облегченія. Именно такъ было со мной. На чемъ основывалось мнѣніе общества, я не знаю, но приговоръ былъ общій и рѣшающій. Обо мнѣ и моей семьѣ было извѣстно немногое, кромѣ того, что я пишу такъ называемыя поэтическія произведенія, что я дворянинъ, женатъ, недавно сталъ отцомъ и что у меня идетъ разладъ съ моей женой и ея родней; изъ-за чего,-- никто не звалъ, ибо жалующіяся на меня лица отказывались объяснять въ чемъ ихъ обиды. Высшій свѣтъ раздѣлялся на партіи; на моей сторонѣ оказалось незначительное меньшинство; люди благоразумные, конечно, перешли на сторону сильнаго -- въ данномъ случаѣ дамы, что было учтиво и вполнѣ естественно. Печать проявила большую энергію и непристойности и публика вошла въ такой фазисъ, что изъ несчастнаго выпуска двухъ тетрадей стиховъ, скорѣй хвалебныхъ для насъ обоихъ, сдѣлала какое-то преступленіе, чуть не предательство. Злые языки и личная вражда приписывали мнѣ всевозможные чудовищные пороки; имя мое, слывшее рыцарскимъ я благороднымъ съ тѣхъ поръ, какъ предки мои помогали Вильгельму Нормандскому завоевывать королевство, было запятнано. Я чувствовалъ, что если правда все, о чемъ шепчутся, бормочутъ я болтаютъ,-- я не достоинъ Англіи, если ложь -- Англія недостойна меня. И я уѣхалъ; но этого оказалось недостаточно. И въ другихъ странахъ, въ Швейцаріи, въ тѣни Альпъ, у синей глуби озеръ, меня преслѣдовала та же вражда, на меня вѣяло той же отравой; я перевалилъ черезъ горы -- все то же; тогда я поѣхалъ дальше къ берегамъ Адріатики, какъ загнанный олень, который бѣжитъ къ водѣ.