"Достойны ли они уваженія въ другихъ отношеніяхъ; уважаютъ-ли ихъ? На чемъ основаны ихъ притязанія? -- на открытомъ признаніи въ своемъ отступничествѣ, на протекціи правительства? Найдите мнѣ человѣка, который питалъ бы уваженіе къ этимъ отцеубійцамъ собственныхъ принциповъ. Въ сущности, они и сами отлично знаютъ, что наградой за отступничество имъ былъ ужъ никакъ не почетъ. Время не убило уваженія къ стойкости политическихъ убѣжденій и, само измѣнчивое, воздаетъ честь тѣмъ, кто не мѣняется. Посмотрите на Мура; Соути долго придется ждать такой торжественной встрѣчи въ Лондонѣ, какую Муру устроили въ Дублинѣ, даже если правительство возьметъ устройство на себя и не пожалѣетъ денегъ для агентовъ. Горячія сердцемъ ирландцы принесли эту славную дань не только поэту, но и человѣку, стойкому въ испытаніяхъ патріоту, не богатому, но неподкупному товарищу-гражданину. М-ръ Соути можетъ самохвальствовать на людяхъ, но въ душѣ онъ искренно презираетъ себя. И его ярость, когда онъ съ пѣной у рта накидывается на всѣхъ, кто остался въ вѣроломно покинутой имъ фалангѣ, не что иное, какъ, выражаясь словами Уильяма Смита, "злоба ренегата", брань проститутки, стоящей на углу и накидывающейся на своемъ грязномъ жаргонѣ на всѣхъ проходящихъ, кромѣ тѣхъ, кто можетъ дать ей "заработать".
"Отсюда и его литературно-политическія изліянія разъ въ три мѣсяца, имъ же самимъ окрещенныя "неблагороднымъ ремесломъ"; отсюда и его ненависть въ Ли Гёнту, несмотря на то, что Гёнтъ сдѣлалъ для его поэтической репутаціи (какова она есть) больше, чѣмъ могли сдѣлать всѣ "озерные", вотъ ужъ четверть вѣка упражняющіеся въ обмѣнѣ взаимныхъ похвалъ.
"Теперь мнѣ хотѣлось бы сказать нѣсколько словъ о теперешнемъ состояніи англійской поэзіи. Что мы переживаемъ вѣкъ упадка англійской поэзіи, въ этомъ усомнятся не многіе изъ тѣхъ, кто серьезно задумывался надъ этимъ вопросомъ. Что въ числѣ теперешнихъ поэтовъ есть геніальные люди, это не измѣняетъ факта, ибо не даромъ говорится: "послѣ того, кто формируетъ вкусъ своей страны, величайшій геній тотъ, кто его портитъ". Никто не отказываетъ въ геніальности Мариво, который въ теченіе почти столѣтія портилъ вкусъ не только Италіи, но и всей Европы. Одной изъ важнѣйшихъ причинъ этого плачевнаго состоянія англійской поэзіи является нелѣпое и систематическое приниженіе Попа, въ чемъ за послѣдніе годы наблюдается какая-то эпидемическая конкурренція. Люди самыхъ противоположныхъ имѣній сходятся въ этомъ вопросѣ. Начало положили Уортонъ и Черчилль, вѣроятно, по внушенію героевъ Дунціады, внутренно убѣжденные, что имъ не составить себѣ сколько-нибудь приличной репутаціи, пока они не сведутъ къ должными, какъ имъ казалось, размѣрамъ совершеннѣйшаго и гармоничнѣйшаго изъ поэтовъ, которому они, не находя къ чему придраться, ставили въ укоръ его умъ. Но и они не посмѣли поставить его ниже Драйдена. И Гольдсмитъ и Роджерсъ, и Кэмпбелль, его даровитѣйшіе ученики, и Гэйли, поэтъ слабый, но все же оставившій послѣ себя одну поэму, которой не хотѣлось-бы дать умереть (Triumphs of Temper), поддерживали репутацію этого чистаго, прекраснаго стиля; Краббъ, первый изъ живущихъ нынѣ поэтовъ, почти сравнялся съ учителемъ. Затѣмъ явился Дарвинъ, низвергнутый одной поэмой въ Антиякобинцѣ { The Loves of the Triangles. Любовь трехугольниковъ.}, и крусканцы, отъ Мерри до Джернингэма, уничтоженные (если ничто можетъ быть уничтожено) Джиффордомъ, послѣднимъ изъ настоящихъ сатириковъ.
"Въ то-же время Гоути подарилъ васъ Wat Tyler'омъ и Іоанной д'Аркъ во славу Драмы и Эпоса. Впрочемъ, виноватъ, Вашъ Тэйлеръ тогда былъ еще въ рукописи, вмѣстѣ съ Петеромъ Биллемъ {Гольдсмитъ предвосхитилъ опредѣленіе "озерной" поэзіи, поскольку такая вещь можетъ быть формулирована: "джентльмэны, предлагаемая пьеса не изъ обыкновенныхъ вашихъ эпическихъ поэмъ, выходящихъ изъ печати, какъ бумажные змѣи лѣтомъ; въ ней вы не найдете вашихъ Турнусовъ и Дидонъ; это историческое описаніе природы. Я прошу васъ только попытаться настроить ваши души въ унисонъ съ моей и слушать съ тѣмъ же энтузіазмомъ, съ какимъ я писалъ". Развѣ это не подходящее введеніе къ "Экскурсіи". Оно вполнѣ годилось бы для этой цѣли, не будь оно, къ несчастью, написано на хорошемъ англійскомъ языкѣ.}. Великая революціонная трагедія предстала предъ публикой и предъ судомъ позднѣе. Вордсвортъ кропалъ свои лирическія баллады и высиживалъ предисловіе, за которымъ долженъ въ свое время былъ слѣдовать постскриптумъ; то и другое въ прозѣ, которая должна была доставлять особенное удовольствіе любителямъ предисловій Попа и Драйдена, пожалуй не менѣе прославившихся красотою сисей прозы, чѣмъ прелестью стиха. Вордсвортъ -- полная противоположность мольеровскому герою, который всю свою жизнь говорилъ прозой, самъ того не зная; онъ думаетъ, что онъ всю жизнь писалъ стихами и прозой, а между тѣмъ и стихи его, и прозу по совѣсти нельзя назвать ни прозой, ни стихами. М-ръ Кольриджъ, будущій vates, поэтъ и провидецъ изъ "Morning Posy" (честь, которой добивался м-ръ Фицжеральдъ изъ Почтоваго ящика), впослѣдствіи предсказавшій паденіе Буонапарте, чему онъ самъ немало способствовалъ, давъ ему прозвище корсиканца, м-ръ Кольриджъ въ то время занимался проповѣдью осужденія Питта и опустошенія Англіи, въ двухъ томикахъ стиховъ, лучшихъ изъ всѣхъ, какіе онъ когда-либо написалъ, а именно: адской эклогѣ " Огонь, Голодъ и Рѣзня" и Одѣ къ уходящему году.
"Эта троица -- Соути, Вордсвортъ и Кольриджъ, питала весьма понятную антипатію къ Попу; и я уважаю въ ней это, какъ единственное самобытное чувство, или принцамъ, который она ухитрилась сохранить. Но въ этомъ съ ней сошлись я тѣ, кто ни въ чемъ другомъ съ ней не сходился: и сотрудники " Эдинбургскаго Обозрѣнія", и вся разношерстная масса здравствующихъ англійскихъ поэтовъ, за исключеніемъ Краббе, Роджерса, Джиффорда и Кэмпбелля, которые и въ теоріи, и на практикѣ доказали свою вѣрность, и даже я, постыдно уклонявшійся на практикѣ отъ указаннаго имъ пути, хотя я всей душой люблю и чту поэта Пока я, надѣюсь, такъ будетъ до конца моей жизни. Пусть лучше все написанное мною пойдетъ на подбивку того самаго чемодана, раскрывъ который я уже разъ, это было въ 1811 г. на Мальтѣ, прочиталъ одиннадцатую книгу одной современной эпической поэмы, (я раскрылъ его въ отсутствіе слуги, чтобы перемѣнитъ бѣлье послѣ пароксизма лихорадки, и на бумагѣ, которой онъ подбитъ, прочелъ имя мастера -- Эйръ, Кокснуръ-стритъ, и тутъ же рядомъ вышеупомянутую эпическую поэму), чѣмъ я пожертвую поэзіей Попа, по моему твердому убѣжденію, имѣющей такое же значеніе, какъ христіанство, въ англійской поэзіи.
"Но эдинбургскіе обозрѣватели и Озерные, и Гёнтъ съ его школой, и всѣ прочіе со своими школами, и Муръ безъ школы, и пожилые джентльмэны, которые переводятъ и подражаютъ, и юныя лэди, которыя слушаютъ и повторяютъ, баронеты, рисующіе ничего не говорящіе заглавные листки къ сочиненіямъ плохихъ поэтовъ, и благородные господа, приглашающіе ихъ на обѣдъ въ свои помѣстья, небольшая группа умныхъ людей и огромная толпа невѣждъ,-- всѣ въ послѣднее время объединялись въ умаленіи великаго поэта, за которое краснѣли-бы ихъ отцы точно такъ же, какъ будутъ краснѣть ихъ дѣти. Что-же мы получили взамѣнъ? " Озерную" школу, начавшую съ эпической поэмы, написанной въ "шесть недѣль" (Іоанна д'Аркъ, по увѣренію самого автора), и закончившую балладой Питеръ Беллъ, которую авторъ сочинялъ въ теченіе двадцати лѣтъ, какъ онъ предупредительно докладываетъ тѣмъ немногимъ, кого это можетъ интересовать. Что намъ дано взамѣнъ? Груда пошлыхъ и неинтересныхъ романовъ, подражаніе Скотту и мнѣ, съумѣвшимъ наилучшимъ образомъ использовать вашъ скверный матерьялъ и ошибочную систему. Что намъ дано взамѣнъ? Мадокъ -- ни то, ни сё, не эпосъ и не что-либо другое; Талаба-Кегама, Гебиръ и тому подобная тарабарщина, написанная во всѣхъ размѣрахъ я невѣдомо на какомъ языкѣ. Гёнтъ, достаточно даровитый, чтобы сдѣлать Исторію Римини такимъ-же совершенствомъ, какъ сказки Драйдена, счелъ нужнымъ пожертвовать своимъ талантомъ и вкусомъ какимъ-то непонятнымъ внушеніямъ Вордсворта, которыхъ, я увѣренъ, онъ самъ не съумѣлъ-бы растолковать. Муръ -- но къ чему продолжать? -- всѣ они, за исключеніемъ Крабба, Роджерса и Кэмабелля, которые, такъ сказать, уже дошли до мѣста, съ Божьей помощью, переживутъ свою славу, -- для этого имъ не нужно особенной долговѣчности. Само собой, нужно еще сдѣлать исключеніе для тѣхъ, кому нечего терять, такъ какъ они и не стяжали славы, кромѣ какъ въ провинціи и въ собственной семьѣ,-- и еще для Мура, этого ирландскаго Бернса, который уже не можетъ утратить своей славы.
"Большинство перечисленныхъ мною поэтовъ съумѣли, однако, найти себѣ послѣдователей. Въ одной статьѣ въ " Connoisseur" говорится: "По наблюденіямъ французовъ, въ Англіи достаточно кота, старухи и священника для того, чтобы составить религіозную секту". И для образованія поэтической достаточно такого-же количества животныхъ, лишь нѣсколько много рода. Если взять сэръ Джорджа Бьюмонта вмѣсто священника и м-ра Вордсворта вмѣсто старухи, мы будемъ имѣть почти полностью требуемое; боюсь только, что Соути неважно исполнитъ роль кота, онъ слишкомъ наглядно доказалъ свою принадлежность къ породѣ, съ которой это благородное животное особенно враждуетъ.
"Тѣмъ не менѣе я не захожу такъ далеко, какъ Вордсвортъ въ своемъ послѣсловіи, утверждающій, будто ни одинъ великій поэтъ не добивался славы при жизни; въ переводѣ это означаетъ, что Уильяма Вордсворта современники читаютъ не такъ усердно, какъ бы ему хотѣлось. Утвержденіе это столь-же ложно, какъ и нелѣпо. Извѣстность Гомера обусловливается его популярностью при жизни: онъ читалъ свои стихи,-- еслибъ они сразу не производили сильнаго впечатлѣнія на окружающихъ, кто сталъ-бы учить наизусть " Иліаду" и передавать ее по преданію? Эвній Теренцій, Плантъ, Лукрецій, Горацій, Виргилій, Софоклъ, Эврипидъ, Сафо, Анакреонъ, Теокритъ, -- всѣ великіе поэты древности приводили въ восторгъ своихъ современниковъ. Самое существованіе поэта до изобрѣтенія печатнаго станка зависѣло отъ степени его популярности -- и развѣ она вредила его будущей славѣ? Едва-ли. Исторія гласитъ, что лучшіе дошли до насъ. Причина ясна: чѣмъ популярнѣй былъ поэтъ, тѣмъ больше находилось охотниковъ списывать его рукописи; а что у его современниковъ былъ испорченъ вкусъ, эти новѣйшіе авторы врядъ-ли рѣшатся утверждать, ибо лучшіе изъ нихъ только съумѣли приблизиться къ древнимъ. Данте, Петрарка, Аріостъ и Тассо,-- всѣ они были любимцами своихъ современниковъ. Поэма Данте получила широкую извѣстность задолго до его смерти, а послѣ его смерти государства спорили между собой изъ-за его останковъ и уголка земли, на которой была написана "Божественная Комедія". Петрарка былъ вѣнчанъ лаврами въ Капитоліи. Аріостъ былъ отпущенъ безъ выкупа разбойникомъ, читавшимъ его "Неистоваго Роланда". Я не совѣтовалъ-бы м-ру Вордсворту попробовать продѣлать тотъ-же опытъ съ его " Контрабандистами". Тассъ, несмотря на критику и нападки крускантинцовъ, еслибъ не умеръ, тоже былъ-бы вѣнчанъ въ Капитоліи.
"Не трудно доказать, что у единственнаго изъ современныхъ народовъ Европы, владѣющаго поэтической рѣчью, популярность не заставила себя долго ждать. Да и у насъ Шекспиръ, Спенсеръ, Джонсэнъ, Уоллеръ, Драйденъ, Конгривъ, Попъ, Юнгъ, Шенстонъ, Томсонъ, Гольдсмитъ, Грэй пользовались такой же популярностью при жизни, какъ и послѣ смерти. Элейя Грэя понравилась сразу и навсегда. Его Оды и теперь, какъ тогда, нравятся меньше Элегіи. Мильтону не давала прославиться его страсть къ политикѣ. Но Эпиграмма Драйдена {Подпись подъ портретомъ Мильтона: " Три поэта, рожденные въ три отдѣльные вѣка" и пр.} и успѣхъ его книги въ продажѣ, принимая во вниманіе, что въ то время читали гораздо меньше теперешняго, показываютъ, что современники умѣли чтить его. Я даже осмѣливаюсь утверждать, что " Потерянный рай" въ первые четыре года послѣ своего выхода въ свѣтъ расходился въ большемъ количествѣ экземпляровъ, чѣмъ "Прогулка" за такое же время, съ той разницей, что между моментами появленія этихъ книгъ прошло около полутораста лѣтъ, а за это время прибавилось иного тысячъ читателей. Тѣмъ не менѣе, такъ какъ м-ръ Вордсвортъ приводить въ примѣръ Мильтона, какъ поэта, который при жизни не добился славы, съ цѣлью доказать, что наши внуки будутъ читать его (Вордсворта), я ему совѣтую сначала опросить нашихъ бабушекъ. Но пусть онъ не огорчается: быть можетъ, онъ еще доживетъ до заката славы своихъ соперниковъ, которые будутъ забыты, какъ забыты Дарвинъ и Сьюардъ, и Гуль, и Голь, и Гойль; но паденіе ихъ не будетъ его возвышеніемъ; онъ бездарный писатель до существу и всѣ недостатки другихъ не могутъ выдвинуть его достоинствъ. У него можетъ быть секта, но никогда не будетъ публики; и его аудиторія всегда будетъ "немногочисленной", не будучи " избранной" если не подразумѣвать подъ этимъ кандидатуру въ Бедламъ.
"Меня могутъ спроситъ, почему-же будучи такого дурнаго мнѣнія о настоящемъ положенія поэзія въ Англіи, и уже съ давнихъ поръ, какъ это хорошо извѣстно моимъ друзьямъ, самъ владѣя перомъ и зная, что публика прислушивается, или по крайней мѣрѣ прислушивалась къ моему голосу,-- почему я самъ въ своихъ сочиненіяхъ не держался иного плана и не пытался исправить вкусъ современниковъ вмѣсто того, чтобы потворствовать ему. На это я отвѣчу, что легче замѣтить ошибку, чѣмъ итти вѣрнымъ путемъ, я что я никогда не рассчитывалъ "занять (какъ Питеръ Беллъ, см. предисловіе) прочное положеніе въ литературѣ своей страны". Это знаютъ всѣ, кто мнѣ близокъ, и знаютъ также, какъ я былъ удивленъ временнымъ успѣхомъ моихъ произведеній, въ виду того, что я не льстилъ ни лицамъ, ни партіямъ и высказывалъ мнѣнія, нераздѣляемыя большинствомъ читателей. Еслибъ я могъ предвидѣть, съ какимъ вниманіемъ отнесется во мнѣ публика, ужъ конечно я бы усерднѣе старался заслужить его. Но я жилъ въ дальнихъ краяхъ, за границей, или-же дома среди волненій, не благопріятствующихъ работѣ и размышленію; такъ что почти все написанное мною мнѣ диктовала страсть -- та или другая, но всегда страсть; ибо во мнѣ (если только не будетъ ирландизмомъ выразиться такимъ образомъ) даже мое равнодушіе является своего рода страстью, результатомъ опыта, а не природной философіей. Писательство входитъ въ привычку, какъ кокетство у женщинъ: есть женщины, у которыхъ въ жизни не было ни единой интриги, но не иного такихъ, у которыхъ была только одна; точно такъ же есть милліоны людей, не написавшихъ ни одной книги, но не много такихъ, которые удовольствовались одной. Такъ и я, написавъ одну книгу, продолжалъ писать, безъ сомнѣнія, ободренный успѣхомъ даннаго момента, но вовсе не предвидя, что этотъ успѣхъ будетъ прочнымъ, и даже, смѣю васъ увѣрить, врядъ ли этого желая. Но, помимо сочинительства, я въ это время дѣлалъ и кое что другое, отнюдь не способствовавшее ни усовершенствованію моихъ произведеній, ни моему благополучію.