Личность и творчество Д. С. Мережковского в оценке современников. Антология
I
"Есть ли Бог или нет? Вот, кажется, самый нелюбопытный вопрос в наши дни". Так начинает г-н Мережковский свою книгу: "Не мир, но меч".
Пока говоришь о религии, как об идеале, все соглашаются или, по крайней мере, никто не спорит -- кажется, впрочем, потому, что всем наплевать, но только что пытаешься связать религию с реальной действительностью, оказываешься или в дураках или в подлецах.
На первый взгляд, именно со стороны Мережковского и именно "в наши дни" такое вступление менее всего уместно. Со времен масонского движения в первой половине царствования Александра I ни разу еще религия не была в такой моде среди русской "прогрессивной" интеллигенции, как в наши дни. "Новое религиозное сознание", "мистический опыт", "касание мирам иным" -- вот термины, мелькающие на столбцах нашей периодической прессы почти так же часто, как "противохолерные прививки", "мероприятия г-на Шварца", "конституционная Турция" и т. п. О бытии Божием трактуется в самых популярных газетах, и притом не только в отделе большого серьезного фельетона, но и в отделе, так называемого "маленького фельетона", -- каких же еще надо доказательств любопытности этого вопроса для современной публики! Говорят даже, что типографии вынуждены были пополнить запасы совсем было пришедшей в забвение "ижицы" по случаю необычайного спроса на слово "Vпостась".
Казалось бы, г-н Мережковский -- еще недавно столь одинокий, столь непризнанный пророк религиозного возрождения русской интеллигенции -- должен чувствовать себя как нельзя лучше. И вдруг "всем наплевать... Оказываешься или в дураках или в подлецах"... Нотки такого глубокого уныния не срывались у него даже в 900-х годах, когда он, не встречая еще нигде отклика, вынужден был утешаться то пророчественными "прообразами" грядущего религиозного интеллигента у Достоевского, то "бессознательной религиозностью" русских революционеров. Выходит как будто бы, что среди современной интеллигенции, на разные голоса воспевающей святость своих мистических переживаний, г-н Мережковский чувствует себя еще более одиноким, чем 5 лет тому назад, в атмосфере откровенного безбожия. И это действительно так. Не то, совсем не то рисовалось г-ну Мережковскому в его мечтах о религиозном возрождении. Он верил в "подвижнический" дух русского интеллигента, по слову учителя своего -- Достоевского.
Едва только он, задумавшись серьезно, поразился убеждением, что бессмертие и Бог существуют, то тотчас же, естественно, сказал себе: "Хочу жить для бессмертия, а половинного компромисса не принимаю"...
...Сказано: "Раздай все и иди за мной". Не могу же я вместо "всего" дать два рубля, а вместо "иди за мной" ходить лишь к обедне.
Вместо этого величественного внутреннего и внешнего перерождения, вместо этой "молнии, рассекающей небо от востока до запада" получилось нечто обидно-мизерное. Не только не потребовалось отдавать " всего", но даже и два-то рубля благополучно остались в кармане, даже и "половинный"-то компромисс оказался "бременем неудобоносимым". Религия отнюдь не внесла никакого нового огня, никакого нового вдохновения в нашу общественную жизнь. Произошло прямо обратное: как раз те элементы русской интеллигенции, которые решили, что отныне следует раз навсегда изгнать из общественности вредный "романтизм", что наступила пора трезвой, позитивной реальной политики, как раз они и почувствовали тотчас же необходимость отвести в своей душе уголок для религиозных переживаний, -- уголок совершенно интимный, потусторонний, ничем не связанный с внешней жизнью и деятельностью. Наоборот, интеллигенты, сохранившие склонность к "романтизму" в политике, и поныне продолжают коснеть в своем прежнем безверии.
Интеллигенту первой категории -- позитивному политику с мистическим изолятором в душе -- принадлежит ближайшее будущее, -- это господин завтрашнего дня. Безбожный "романтик" призван сменить его на арене истории послезавтра. Таким образом, в пределах исторического предвидения религии г-на Мережковского, по-видимому, не предстоит играть сколько-нибудь заметной роли. Г-н Струве был, конечно, совершенно прав, когда в своем возражении на доклад Мережковского, читанный в религиозно-философском обществе, заявил, что "представители нового религиозного сознания в сущности являются глашатаями старой религиозности, которая уже умерла". Г-н Мережковский со своими единомышленниками, -- т. е. с г-ном Философовым и г-жой Гиппиус, если не считать довольно сомнительного христианина 3-го Завета, г-на Бердяева, -- это, несомненно, последние могикане, эпигоны многочисленной некогда армии воинов "тысячелетнего царства". Но именно как последние могикане они и интересны. Возродить на рубежах XX века халиастическую мечту во всей ее догматической чистоте и во всей ее действительной мощи, притом не на почве слепого отрицания современной культуры, а на почве включения в свое credo всех ее завоеваний, -- такая попытка не только в высшей степени любопытна, но в своем роде и очень трогательна.