Ведь не о бессмертии формальной, объединяющей функции сознания, а о бессмертии конкретной живой личности думает человек, когда говорит: "я" буду жить вечно. Сохранение формального "я" обеспечивается даже верой в переселение душ. Так как всякий человек, и даже всякое живущее сознательной жизнью животное обладает таким же "единством" сознания, какое есть у меня, то решительно ничто не препятствует думать, что любой человек и даже любой бык, родившийся после моей смерти, воспринял "в себя" мое формальное "я". Но это новое существо представляет, очевидно, совершенно не зависимую от "меня" эмпирическую личность, в единстве его сознания организуется материал, не имеющий ничего общего с материалом "моих" переживаний, умерших вместе с моим телом. Для моего реального "я", которое создается непрерывностью памяти, абсолютно безразлично, переселяется или не переселяется формальное "я" в новый индивидуум, ничего не помнящий о моей теперешней жизни, ничего не воспринявший и не могущий ничего воспринять из моей "вот этой" действительной, эмпирической личности. -- Между тем верование в переселение душ все-таки допускает кое-какое воплощение. Какое же содержание остается для "жизни" души, эмансипированной от всякой плоти? Бытие "в себе" категорий чистого рассудка? Но ведь даже по Канту, тщательно отделявшему категории от всего эмпирического, они "сами по себе" пусты, они не могут пребывать в себе, а могут лишь функционировать в применении к эмпирическому материалу плотской жизни. Таким образом, бытие бесплотной души есть просто небытие, ничто, -- даже с точки зрения той самой "критической" философии, которую принято считать тончайшим цветком современной культуры.

Г-н Мережковский потратил очень много пороху на борьбу с "научными предрассудками", мешающими культурному человеку воспринять веру в настоящее личное бессмертие. Он даже пытался обосновать грядущее преображение плоти с точки зрения -- horribile dictu! -- эволюционной теории... Бедный Дарвин! Хорошо еще, что он, как пошлый материалист, умер окончательно; не поздоровилось бы его бессмертному духу от таких продолжателей его земных идей! Но как ни слаба аргументация г-на Мережковского от науки, в своей защите "мистического материализма" от половинчатого "абстрактного спиритуализма" он, безусловно, прав. Бессмертие души с научной точки зрения ничуть не выше бессмертия во плоти, а по своей внутренней конструкции еще гораздо нелепее.

И в вопросе о "бессмертии" точно так же, как в вопросе о "святости власти", центр тяжести лежит вовсе не в науке и ее требованиях, а в органическом отвращении буржуазного идеализма ко всему целостному, последовательному. Буржуазному идеалисту последовательность мысли и в особенности последовательность чувства совершенно искренно кажется чем-то "низменным", "банальным", в лучшем случае, "детским", недостойным тонкой и сложной психики истинно культурного человека. Он не только думает и чувствует в обыденной жизни, но даже молится по классической формуле: "С одной стороны, нельзя не сознаться, а с другой, необходимо признаться".

Куда же бежать от этой буржуазной серединности, где искать законченного благолепия жизни?

Само собою разумеется, не в реставрации добуржуазного строя. Даже в период своего мистического преклонения перед самодержавием г-н Мережковский не был славянофилом, не проповедовал возвращения к конкретным историческим формам старобарской общественности и отвечающей ей государственности. Он видел в старом порядке лишь ценный символ того святого благоустройства жизни, которое могло бы быть, но фактически еще никогда не имело места. Однако и в такой условно-символической модификации славянофильская идеология не могла овладеть г-ном Мережковским. Для этого он слишком европеец, слишком заражен ненавистной буржуазной культурой. Порожденная этой последней автономная личность, безжалостно разрушающая все обаяние патриархально-святого быта, стоит в основе религиозных построений Мережковского. Личность, сознавшая себя абсолютной, не может, конечно, видеть никакого абсолютного, религиозного начала в идее господства и подчинения. Она уже не верит, что власть Бога над людьми может воплотиться в образе отдельного властвующего человека, как бы ни назывался этот последний: священник, пророк, кесарь или папа. И если она принимает догмат о воплощении Божества в человеческом индивидууме, то лишь как исторически необходимое, но одностороннее откровение. Индивидуальное воплощение годится как "прообраз", как "символическое" обетование, но не как апофеоз, не как окончательное водворение благолепия на земле. В апофеозе Божество -- объект "безгранично-любовного" преклонения -- воплощается поэтому не в человеке, а в человечестве.

Самодовлеющее "я" уже отрезало все пути назад, к идеалу патриархально-аристократического быта; но оно еще не убило тоски по законченным, застойно-гармоничным формам прошлой, добуржуазной жизни; в результате возникает концепция, на первый взгляд, одинаково чуждая и патриархальному, и буржуазному миросозерцанию; революционное христианство, апокалипсический анархизм.

VI

Какую же общественную роль может сыграть эта концепция? Действительно революционную, или реакционную, или умеренно-прогрессивную? На мой взгляд, ни ту, ни другую, ни третью. По всей вероятности, в недалеком будущем, быть может даже в наступающем "сезоне" {Предсказание это, как известно, блестяще оправдалось. Неохристианство г-на Мережковского с братией было бесспорно "гвоздем" сезона 1908--1909 гг., по крайней мере в Петербурге.}, апокалипсическое христианство станет модным направлением, как был моден два года тому назад "мистический", а год тому назад "половой" анархизм. Но это, конечно, не сделает его знаменем какого-либо серьезного общественного движения. Только для "усталых душ" может оно послужить прочным прибежищем.

Как от земной жизни нет никакого перехода к преображению плоти, кроме ожидания и молитвы, точно так же и от грезы "Царства Божия на земле" тщетно было бы ждать каких-нибудь указаний относительно желательных путей в этой, земной жизни. Апокалипсический идеал не освещает, а ослепляет, так что решительно все земные дороги становятся одинаково темными, запутанными и ненужными. Г-н Бердяев, довольно близко подошедший в своих религиозных исканиях к Мережковскому, признал это. Он заявил, что исповедуемая им вера ни либеральна, ни консервативна, ни революционна, ни реакционна, а стремится к "четвертому" измерению. Искать четвертое измерение -- это и значит ожидать ("Царствие Божие уже при дверях") и молиться ("Да будет воля Твоя на земле, как на небе!").

Но г-н Мережковский ни за что не хочет согласиться с этим. Он уверяет, что его религия "самое нужное из всех человеческих дел". От религиозной революции он ждет великих и богатых милостей для революции социально-политической.