В сотрудничестве с г-ном Философовым и г-жой Гиппиус г-н Мережковский выпустил книгу, специально посвященную русской революции ("Le Tsar et la Révolution"). -- Казалось бы, тут должно, наконец, раскрыться, каким образом идеология тысячелетнего царства может оплодотворить собою земную революцию. Начинается книга предисловием, действительно многообещающим. Судите сами:
Нас трудно сдвинуть с места, но раз мы сдвинулись, нам нет удержу, -- мы не идем, а бежим, не бежим, а летим, не летим, а падаем и притом "вверх пятами", по выражению Достоевского... Вы (европейцы) сберегаете душу свою, мы всегда ищем, за что бы ее потерять. Вы "град настоящий имеющие"; мы -- "грядущего града взыскующие".
В этом полете "вверх пятами" из феноменального мира в трансцендентный г-н Мережковский видит "движущую душу русской революции", "первооснову" русской души, русскую "мистику воли", угрожающую не только русскому, но и европейскому общественному строю:
Мы -- ваша опасность, ваша язва, жало сатаны или Бога, данное вам в плоть.
После такой торжественной увертюры вы ожидаете, конечно, что в дальнейшем изложении вам дадут анализ революционной борьбы русского народа с точки зрения этой его "мистической воли" (la volonté mystique), взыскующей града путем "полета" или -- что то же -- "падения" вверх пятами. Но вы будете жестоко разочарованы. Во всех книге нет ни звука о революционном движении русского народа. Перед читателем проходит длинный ряд русских интеллигентов -- предтеч революции, начиная от Новикова и Радищева и кончая Львом Толстым. "Души" их более или менее остроумно интерпретированы в желательном г-ну Мережковскому революционно-мистическом смысле. Но чем ближе к революции, тем труднее такая интерпретация; и как раз те идеологии, которые играли действительно крупную роль в революционном движении русского народа, совсем не подходят под мерку апокалипсической революции. И г-н Мережковский с легким сердцем проходит мимо них, но зато целый ряд страниц посвящает описанию "метафизических крайностей бунта", скрытых под маской обывательщины в душе Василия Васильевича Розанова!
Если оставить в стороне эти одинокие светочи, раскрывающие не в действиях, а в своих индивидуальных чаяниях "мистическую первооснову русской души", то, по-видимому, эта последняя вообще решительно ни в чем не проявляется. -- Среди более или менее оформленных массовых течений русской мысли и жизни только одно декадентство обратило на себя благосклонное внимание нашего мистического истолкователя революций. Правда, и декадентство далеко еще не то, что нужно: "декаденты совсем ушли из общественности в последнее одиночество, зарылись в подземную тьму и тишь, спустились в страшное "подполье" Достоевского" {Не мир, но меч. С. 100.}. Но Мережковский думает, что это временное уклонение, обусловленное той "слишком дорогой ценой", которой декаденты купили "свободу искусства". В будущем они естественно перейдут от "религии искусства" к настоящей религии, к христианству 3-го Завета, а вместе с тем перед ними раскроется путь к массе народной. Тогда-то из слияния декадентской "плоти" и народного "духа", присущей декадентам европейской культуры и мистической воли русского народа, возникнет революционно-христианская общественность. Двумя анекдотами пытается г-н Мережковский доказать, что такая тяга декадентов к народу и народа к декадентам уже имеется налицо.
Первый анекдот -- это "кающийся" декадент Добролюбов. После горячего увлечения "сатанизмом", "искусственными эдемами" и т. п. он "бросил все", пошел в народ и теперь странствует по деревням, "проповедуя всюду евангелие царствия Божия". Вот как рассказывает г-н Мережковский о своей встрече с опростившимся Добролюбовым:
Я пошел на кухню и увидел двух "нездешних мужичков": один -- маленький, косолапый и чрезвычайно безобразный, похожий на калмыка или татарина; другой -- самый обыкновенный русский парень, в тулупе, в рукавицах и валенках, с красным от мороза, очень здоровым и спокойным лицом.
-- Не узнаешь меня, брат Дмитрий?
-- Не узнаю.