До сих пор мы имели дело лишь с чертом, духом лжи и небытия. Послушаем теперь, что говорит о райском блаженстве и адских мучениях старец Зосима, один из тех одиноких праведников, которыми, по словам Достоевского, держится мир.
Отцы и учители, мыслю: "что есть ад?" Рассуждаю так: страдание о том, что нельзя уже более любить. Раз в бесконечном бытии, не измеримом ни временем, ни пространством, дана была некоему духовному существу, появлением его на земле, способность сказать себе: "я есмь и люблю". Раз, только раз, дано было ежу мгновение любви деятельной, живой, а для того дана была земная жизнь, а с нею времена и сроки, и что же: отвергло сие счастливое существо дар бесценный, не оценило, ни возлюбило его, взглянуло насмешливо и осталось бесчувственным. Таковой, уже отошедший от земли, видит и лоно Авраамово, и беседует с Авраамом как в притче о богатом и Лазаре нам указано, и рай созерцает, и к Господу восходить может, но именно тем-то и мучается, что к Господу взойдет он, не любивший, соприкоснется с любившими, любовью их пренебрегший. Ибо зрит ясно и говорит себе уже сам: "ныне уже и знание имею и, хоть возжаждал любить, но уже подвига не будет в любви моей, не будет и жертвы, ибо кончена жизнь земная и не придет Авраам хоть каплею воды живой (т.е. вновь даром земной жизни, прежней и деятельной) прохладить пламень жажды любви духовной, которою пламенем теперь, на земле ею пренебрегши: нет уже жизни, и времени больше не будет.
Итак, деятельная, живая любовь возможна только в этой, земной жизни, со всеми ее противоречиями. В лоне Авраамовом никакая деятельность уже не мыслима, там нет уже времени, т.е. не совершается никаких событий, никаких "происшествий", нет, следовательно, ни любви, ни жизни. Как видим, Зосима, а его устами и сам Достоевский, говорит то же самое, что и карамазовский черт.
Г-н Мережковский лелеет надежду -- "такую новую, такую робкую" {См. его статью "О новом религиозном действии".}, -- что с наступлением апофеоза и черт будет прощен, т.е. "рявкнет" в конце концов свою осанну, позабыв о жизненной необходимости "минуса". Зосима -- Достоевский утверждает, что никогда не прейдет царство сатаны:
О, есть и во аде пребывшие гордыми и свирепыми, несмотря уже на знание бесспорное и на созерцание правды неотразимой, есть страшные, приобщившиеся сатане и гордому духу его всецело... ненасытимы во веки веков и прощение отвергают, Бога, зовущего их, проклинают... и будут гореть в огне гнева своего вечно, жаждать смерти и небытия. Но не получат смерти.
Не дух ветхозаветной "справедливости", ветхозаветной идеи о Божественном возмездии сказывается в этом признании вечного ада. Бог и после кончины мира не перестает "звать" к себе грешников, проклинающих Его, -- они сами не идут в рай. Адское самоистязание грешников необходимо в системе грядущего миропорядка, как тот "минус", без которого вечный "живот" праведников превратился бы в пустоту вечного небытия.
При внезапном прекращении какой-нибудь острой мучительно боли самое это прекращение, самое "небытие" боли ощущается на момент как интенсивнейшее блаженство. Но, увы! -- от этой мгновенной иллюзии блаженства через минуту не остается и следа, -- и чтобы возродить ее, недостаточно простого воспоминания о былых муках, необходимо их новое реальное переживание. Страдания грешников -- это тот вечно ноющий зуб, по контрасту с которым праведники только и могут воспринимать свое благополучное здравие как райское блаженство. Не будь вечного ада, рай был бы подобен блаженной секунде перед эпилептическим припадком, о которой Достоевский устами князя Мышкина говорит: "Да за этот момент можно отдать всю жизнь". Тотчас же за последним звуком последней трубы архангела -- мгновение "неслыханного и негаданного дотоле чувства полноты, меры, примирения и восторженного молитвенного слияния с самым высшим синтезом жизни",... а затем вечный "трансцендентный" обморок, вневременной мрак "нуменальной" эпилепсии. Мережковский справедливо называет эпилепсию "вещей" болезнью, -- но этого мало: эпилепсия не только "вещает" о грядущей гармонии, как ее таинственный символ, она сама есть точный дубликат этой гармонии.
Припомним исходный пункт учения г-на Мережковского: теперешняя жизнь сама по себе нелепа и ужасна, -- только вера в апокалипсический "Конец" может придать ей смысл и значение. Оказывается, однако, что и конец сам по себе лишен всякого смысла и даже всякого содержания, что не он сообщает значение теперешней жизни, а наоборот, эта последняя, со всеми ее страданиями, нужна для того, чтобы придать абсолютному нулю конца некоторую видимость положительной величины. -- Этот безвыходный, тусклый тупик, эта свидригайловская "баня с пауками" вместо той светозарной перспективы, которую рисуют наивные пророки конца à la г-н Мережковский, и лежит в основе известного "бунта" Достоевского -- Карамазова. За последнее время очень много писалось о "слезинке замученного ребенка" и о невозможности "принять" наш земной мир с его бессмысленными страданиями и жестокостями. Но ведь "неприятие" Карамазова относится не только к этому, но и к будущему миру и даже к будущему-то в первую голову:
Пока еще есть время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только замученного ребенка... Лучше уж я останусь при неотмщенном страдании моем и неутоленном негодовании моем, хотя бы я был и не прав. Да и слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить обратно.
Не от земной жизни отрекается здесь Карамазов. Свое плавание по морю житейскому, хотя бы и в качестве безбилетного пассажира, он не намерен заканчивать "ранее 30 лет", -- а в действительности его стихийная жажда "клейких листочков" жизни не утолится и в течение трижды тридцати лет. Но зато от "билета на вход" в будущий мир, в царство гармонии, он отказывается бесповоротно. Этого билета он не потребует назад даже в том случае, если окажется "не прав", т. е. если действительно существует какой-то "четырехмерный" разум, воспринимающий мрак конца как свет, а ужас бессмысленного страдания как необходимый момент конечной гармонии. Карамазов не хочет для себя этот четырехмерного разума, и в этом он бесспорно "прав". Если уж говорить об "искушениях дьявола", то, конечно, величайшим издевательством над людьми духа пошлости и подлости является идея всеосвящающего и всеоправдывающего конца, -- идея, что не только свободные страдания творчества, которые сами себя оправдывают, но и рабские муки бессильной истязаемой жертвы в глубочайшей сущности своей "святы", имеют внутренний нравственный "смысл", пока еще "сокровенный" от нас, но имеющий раскрыться при ослепительном свете конца.