Потому, конечно, что именно пространственные преобразования существенно важны для нашей практики. Здесь, но только здесь, выступает на сцену в качестве определяющего момента "практицизм" человеческого разума. Он выражается не в том, что интеллект приносит в мир нечто, абсолютно чуждое реальной "сущности" вещей, -- это было бы поистине странным практицизмом, -- а в том, что из нескольких возможностей, одинаково согласных с сущностью вещей, фактически развивается та, которая наиболее важна для организма в его жизненной борьбе, которая дает организму орудие для приспособления среды к своим потребностям.
С этой последней точки зрения примат эвклидовой геометрии над всеми прочими не подлежит ни малейшему сомнению. В самом деле, какую бы практическую цель мы ни преследовали, какие бы вещи и свойства вещей мы ни старались удержать при себе или удалить от себя, создать или уничтожить -- мы не имеем никаких иных путей для достижения этих результатов, кроме нашего собственного передвижения в пространстве или перемещения находящихся в нем предметов. Ни теплоту, ни звук, ни свет, ни запах мы не в состоянии изменить непосредственно; наша способность создавать из этих "качеств" умственные построения, по типу своему ничем не отличающиеся от геометрических, лишена всякого практического значения и потому, естественно, остается в совершенно неразвитом, зачаточном состоянии.
Отсюда легко понять, почему философия естествознания, непосредственно связанного в своем развитии с техникой и вообще с практической жизненной борьбой человека, всегда склонна была признавать процессы движения чем-то более "реальным", более "действительным", нежели другие явления эмпирического мира. Локковское деление качеств на первичные, присущие самой природе, и вторичные, возникающие только в нас, характерно для всякого естественнонаучного материализма. Действенный характер естествознания приводит здесь к своеобразному противоречию. Реальными кажутся как раз те стороны действительности, которые подвергаются нашему прямому воздействию и, следовательно, непосредственно находятся в нашей власти, являясь в то же время орудиями распространения этой власти на все остальные содержания опыта. Наоборот, те свойства вещей, которые наиболее удалены от нашей практики, которые мы можем изменять лишь при посредстве движений и перемещений, характеризуются как "наши" по преимуществу, как субъективные.
Прямо противоположную характеристику этим подразделениям опыта дают те философы, которые, подобно Бергсону, настроены созерцательно, склонны противопоставлять борьбе с природой мистическое прозрение как некоторую высшую способность человеческого духа. Для них "действительными" являются качества, наиболее удаленные от человеческой практики, а все то, что может служить непосредственным пунктом приложения наших сил, представляется, если не призрачным, то, во всяком случае "искусственным", оторванным от подлинной сущности вещей.
Но даже и освободившись от этих наивных настроений, мы все же не добьемся полной познавательной равноправности пространственных и всех остальных элементов нашего опыта, мы все же не избавимся от необходимости выдвигать пространство на первый план в наших познавательных операциях. Мы можем, например, признать звук таким же объективным элементом, как и те колебания воздуха, с которыми он связан. Мы не будем уже тогда рассматривать колебания как реальный процесс, порождающий "в нас" ощущение звука. Мы откажемся также от попытки видеть в элементах "колебание воздуха" и "звук" объективную причину и объективное следствие -- ибо звук сопровождает воздушные колебания, а не следует за ними, и потому эти два явления нельзя объединить энергетической причинностью, нельзя сказать, что колебательные движения воздуха превращаются в звуки. Мы выразимся математически осторожно: "звук и колебания функционально связаны между собой", т. е. раз даны определенные колебания, дан и звук определенной силы и интенсивности.
Однако в пределах этой функциональной зависимости мы все-таки будем приписывать воздушным колебаниям некоторый приоритет перед звуками. В самом деле, теоретически совершенно безразлично, какую из двух функционально связанных величин принять за независимую переменную, но на практике нам гораздо "легче", "понятнее", "удобнее" принять за независимую переменную колебания воздуха, а звук за функцию, нежели наоборот. И, конечно, эта ослабленная и обезвреженная критикой функциональная "первичность" движений по сравнению со звуками укрепляется в нашем сознании той же самой практической потребностью, которая заставила Локка формулировать свое учение о первичных качествах. Если бы мы обладали способностью непосредственно изменять звуки и фактически наблюдали, что колебания трансформируются как "функция" таких изменений, для нас и на практике выбор независимой переменной был бы столь же "произволен", как в теории. Но так как у нас нет органа, при помощи которого мы могли бы захватить звук как таковой и непосредственно повысить или понизить, ослабить или усилить его, так как только звучащее "тело" является объектом нашего непосредственного воздействия, то для нас звук всегда будет функцией колебаний, а не колебания функцией звука.
Те противоречия, в которые впал Локк, те бесчисленные мнимые проблемы, в которых путались его последователи, вызваны не самым применением практического критерия к анализу опытного мира, а смешением двух различных критериев. В понятии первичного качества у Локка смешаны две категории: "объективность" и "сущность". В то время как "объективность" вещей состоит в их самостоятельном, независимом от нас существовании, "сущность" вещей определяется в прямой зависимости от наших целей: познавательно существенно в вещах то, что является непосредственным орудием нашего практического воздействия на мир. Локковские "первичные качества", не будучи ни на йоту более объективными, чем вторичные, тем не менее представляются для науки более "существенными" занимают центральное место в нашей познавательной обработке физического мира.
Об этой стороне дела часто забывают сторонники современного научного эмпиризма, кода им приходится бороться против метафизических пережитков в области естествознания. Так, например, Мах иронизирует над известной работой Тиндаля16, в которой теплота рассматривается как "род движения": с таким же правом, говорит он, можно бы движение рассматривать как "род теплоты". И априори, с отвлеченно-теоретической точки зрения, это, конечно, совершенно верно. Но любопытно было бы посмотреть, как ухитрился бы Мах осуществить на деле эту теоретическую возможность. Мы видели выше, какими узкими пределами ограничена наша способность измерять теплоту как таковую -- не говоря уже о том, что и в этих узких пределах измерениям теплоты немыслимо придать той точности, которой отличаются наши научные измерения в области расстояний. Физики, строго говоря, никогда не измеряют теплового состояния тел: все определения "температуры" улавливают лишь относительную величину тех движений, тек расширений (спирта, ртути в термометре и т. п.), которые функционально связаны с нагреванием; и когда говорят о "превращении" энергии движения в теплоту, о соизмеримости или количественной эквивалентности обоих этих процессов ("механический эквивалент теплоты"), то, в сущности, устанавливают соизмеримость не между движением и теплотой, а между двумя видами движения: тем, которое прекратилось, породив теплоту, и тем, которое возникло вместе с теплотой (расширение нагревающегося тела).
Несравненно большая выработанность и точность пространственной геометрии по сравнению с аналогичными построениями в области других "качеств" создает необходимость все "качественные" изменения замещать функционально связанными с ними движениями, необходимость рассматривать физические процессы в пространственных схемах, и совершенно исключает возможность научного использования звуковых, цветовых, тепловых и т. п. схем. Но это совершенство пространственных операций представляет лишь другую сторону их "существенности", их важности для человеческой практики. Биологическая эволюция выработала в нас столь идеально функционирующие восприятия пространственных "величин" именно потому, что с ними тесно связан единственно возможный для нас метод воздействия на природу.